Monthly Archives: Февраль 2017

Горький Максим «Стихотворения, Баллады, Прибаутки»

Горький Максим "Стихотворения, Баллады, Прибаутки"

Песня волжских босяков, записанная М. Горьким
Солнце всходит и заходит, А в тюрьме моей темно. Дни и ночи часовые Стерегут мое окно. Как хотите стерегите, Я и так не убегу. Мне и хочется на волю Цепь порвать я не могу
В ЧЕРНОМОРЬЕ
Знойно. Тихо… Чудный вид! Там, далеко,- море спит, С берегов же в волны пали Тени тонких миндалей, И чинары в них купали Зелень пышную ветвей; И в прибрежной белой пене, Как улыбка эти тени Как улыбка старых гор, Чьи угрюмые вершины Вознеслись туда, в пустынный, Голубой простор, Где суровый их гранит От земли туманом скрыт.
Важно, молча и сурово В бархат неба голубого Смотрят главы старых гор, Сизой дымкою объяты. И пугают мысль и взор Их крутые к морю скаты. Им в дали небес не слышны Вздохи волн и пены пышной Этот стройный плеск и шум, Полный нежной, сладкой ложью, Шум, притекший к их подножью, Чтоб нарушить мир их дум.
Но безмолвны и угрюмы Схоронили скалы думы Глубоко в гранит сырой. И одеты облаками Так стоят они веками, Тешась шумной волн игрой. В мягком пухе нежной пены Волны скалам, как сирены, Что-то нежно так поют, Но в ответ на них набеги Тайн суровые ковчеги Ничего им не дают: Ни намека, ни полслова, Ничего из тайн былого…
Между камня выползали Полусонные кусты Роз, жасминов и азалий, И кадили их цветы Душной, сочною истомой Небесам, объятым дремой, Морю, серым грудам скал, На которых чинно в ряд Сели чайки и следят: Не дарит ли их тот вал, Что пришел из дали зыбкой, Золотистой вкусной рыбкой?

М. Горький «Хан и его сын»

М. Горький "Хан и его сын"

«Был в Крыму хан Мосолайма эль Асваб, и был у него сын Толайк Алгалла…»
Прислонясь спиной к ярко-коричневому стволу арбуза, слепой нищий, татарин, начал этими словами одну из старых легенд полуострова, богатого воспоминаниями, а вокруг рассказчика, на камнях-обломках разрушенного временем ханского дворца – сидела группа татар в ярких халатах, в тюбетейках, шитых золотом. Вечер был, солнце тихо опускалось в море; его красные лучи пронизывали тёмную массу зелени вокруг развалин, яркими пятнами ложились на камни, поросшие мохом, опутанные цепкой зеленью плюща. Ветер шумел в купе старых чинар, листья их так шелестели, точно в воздухе струились невидимые глазом ручьи воды.
Голос слепого нищего был слаб и дрожал, а каменное лицо его не отражало в своих морщинах ничего, кроме покоя; заученные слова лились одно за другим, и пред слушателями вставала картина прошлых, богатых силой чувства, дней.
«Хан был стар, – говорил слепой, – но женщин в гареме было много у него. И они любили старика, потому что в нём было ещё довольно силы и огня и ласки его нежили и жгли, а женщины всегда будут любить того, кто умеет сильно ласкать, хотя бы и был он сед, хотя бы и в морщинах было лицо его – в силе красота, а не в нежной коже и румянце щёк.
Хана все любили, а он любил одну казачку-полонянку из днепровских степей и всегда ласкал её охотнее, чем других женщин гарема, где было триста жён из разных земель, и все они красивы, как весенние цветы, и всем им жилось хорошо. Много вкусных и сладких яств велел готовить для них хан и позволял им всегда, когда они захотят, танцевать, играть…