Архив для категории: Детектив

Сергей Зверев «В волчьей шкуре»

Тонкая струйка дыма от сигареты поднимается с блюдечка и чуть выше, будто ударяясь обо что-то невидимое, расползается ровной дымкой, образуя облачко над столом. С чем связано, Федору думать не хочется, чего только не происходит в жизни. Хотя ответ прост: в комнате нет сквозняка. Глубоко вздохнув, Кулибин посмотрел на похрапывающего молодого лейтенанта, раскинувшегося на кровати, и покачал головой.
«Да, вот и подошло твое время к окончанию службы в Афганистане, товарищ гвардии старший лейтенант. Приехал тебя менять вот этот молодой лейтенант, у которого еще все спокойно на душе. Никого не убивал, никого не терял. И испытаний, которые он знает точно, что его здесь ждут, не боится. Да что говорить, в морской пехоте служил, в рязанское училище только со второго раза поступил, но уже с гражданки, после армии. Значит, парень из той породы, кто к своей цели и по гвоздям босиком пойдет, и по горячим углям. Нет, я не из этой колоды».
Выпив оставшуюся в кружке водку, Федор придвинул к себе стопку фотографий, лежащую на краю стола.
Хм, на первой он совсем молодой, хотя сделан снимок ровно два года назад. Он стоит около офицера, которого сменял, командира взвода, гвардии старшего лейтенанта Иванцова. В глазах у того тоже грусть. Наверное, думал о чем-то таком, что и он сейчас. Облокотился на корпус боевой машины пехоты, с которой столько лет был неразлучен. Несколько раз подрывалась она с ним на небольших фугасах, менял ее двигатель, гусеницы, перебрал всю ее ходовую часть. Пожалуй, за это машина любила его, готова была с ним идти и через минные поля и скалы. Правду говорят, что у машин есть душа, и она прирастает к своему хозяину. А как уехал Иванцов, так сразу «слегла», «захворала» и на первой же операции в Пули-Хумри «ушла» от Федора, сгорела, как спичечный коробок. Так и не понял от чего, прямо на его глазах…
А что на этой фотографии? А, это он сидит на броне с Димкой, командиром второго взвода. Вот парень был, он как раз спал на той кровати, на которой разлегся этот лейтенант, сменщик Федора. А фотографии дочки Димки и жены, наклеенные на стене, над кроватью, никто и не захотел снимать, и этот лейтенант тоже. Сказал, пусть останутся на память.
Федор поближе поднес к себе фотографию Димки Шеляткова. На лице у того беззаботная улыбка, ничего и никогда этот парень не боялся. Только где-то что-то, он уже там, впереди всех, под пули, взрывы лезет. Кто-то раз на поминках одного из погибших офицеров попытался пристыдить Шеляткова, мол, не в орденах счастье и не в мемориале, который будет стоять на твоей могилке. А он в ответ вместо того, чтобы заехать по скуле беспокоящемуся за его судьбу, улыбнулся и сказал, мол, цыганка ему нагадала не в цинке быть, а в побрякушках, вот он и торопится их заработать, да побольше.
Одни посчитали это хорошим ответом в адрес штабной крысы, которые, как говорится, «не понюхав дыма», не зная, что такое на самом деле бой, оформляют на себя чужие награды. Другие покрутили пальцем у виска, мол, у Димки крыша поехала. А кто-то его словам и вовсе значения не придал.
А жизнь шла. И Димка продолжал лезть под строчащий пулемет, пробираться в тыл душманов через минные поля, при этом оставаясь невредимым. Но легенды так и не успели сложиться об этом молодом офицере. Обманула парня цыганка…
На Пагмане? Точно, на Пагмане, Димка со своей группой, когда на броне входил в ущелье, напоролся на банду душманов. Первая пуля была Димкина. Тот бой был коротким, и никто больше из его взвода не пострадал, хотя шквал огня был плотным. Солдаты сами потом удивлялись этому. А кто-то позже на поминках Шеляткова предположил, может, перед началом боя сам Бог спросил у Димки, что он выберет: спасение жизни солдат или своей. Он отдал свою.
«Да, Димыч, Царство тебе Небесное». Федор вытащил из-под стола бутылку водки и, взболтнув ее, выпил из горла остатки.
Несколько фотографий переложил в сторону, не рассматривая их. Это он позировал кому-то из солдат, фотографируясь с ними на память. То сидит с ними на броне танка, то – на БМП, то облокотился на полуразваленную стену дувала…
Погоди, а это кто? А-а, афганец. Точно, точно, на Дех-Сабзе они вместе с их ротой «придавили» душманов. Боя толком тогда и не получилось, духи, отстреливаясь, ушли в кяризы, и командир роты приказал устроить засаду. Простояли до вечера вместе с царандоевцами, но духи так и не появились. От безделья фотографировались с афганцами. Этот парень хорошо знал русский язык. Но больше всего заинтересовало в нем то, что у этого тридцатилетнего афганца шестеро детей! Подумать только, в их стране идет война, кругом разруха, медикаментов нет, нищета, а они детей рожают. А особенно то, что первого ребенка его жена родила в свои тринадцать лет.
Федор потянулся к сигарете, лежавшей на блюдечке, а от нее остался один фильтр, сгорела. Пачка «Столичных» пустая, вторая – тоже. В кармане гимнастерки осталась пачка «Охотничьих» сигарет без фильтра. Прикурил, табак хороший, просушенный, глубоко затянулся и на сердце легче стало.
Спать не хотелось. Даже несмотря на то, что последние двое суток он толком и не отдыхал. Их взвод сопровождал в кишлак Камари несколько машин с продуктами, керосином, одеждой. Ночевали у своих на блокпосту. А сегодня утром, когда готовились к возвращению в дивизию, услышали пальбу в кишлаке. Вести ее могли только душманы.
Не слушая уговоров командира блока не лезть туда, Федор, оставив грузовики, на пяти БМП решил прорваться к кишлаку двумя колоннами. Пыль, поднимавшаяся за машинами, выдала приближение шурави… И душманы сразу ушли, исчезли. Жители молчали, спрятав убитых, если они, конечно, были. А может, и душманов.
Что говорить, для афганцев этот кишлак – яблоко раздора. В нем родился нынешний президент Афганистана Бабрак Кармаль: кость в горле для исламских партий. Сколько раз они уничтожали его родовое гнездо, а кишлак снова возрождался, восстанавливался и – жил.

Сергей Зверев «Ты мне брат. Ты мне враг»

Косматые тучи плыли совсем низко, окутывая вершины горных пиков серым маревом. Сегодня в этих местах непросто было разделить время суток, поскольку днем освещение скорее напоминало затянувшиеся сумерки. Однако для зрителя, привыкшего к однообразию равнинных пейзажей, открывавшиеся виды все равно выглядели бы ошеломляюще. Многоликая и капризная природа грузинских высот удивляла своей броской красотой: горные склоны покрывал густой лес, каменистые равнины громоздились у самых подножий, а у подошвы кряжа тускло блестело небольшое ледниковое озеро.
Прямо посреди этого дикого высокогорного пейзажа расположилось небольшое село. Маленькие сакли с плоскими крышами компактно сгрудились вокруг сванской башни — одной из типичных примет Сванетии. Километрах в двадцати отсюда располагался Зугдиди — небольшой, но известный грузинский город. Однако относительная близость этого культурного и экономического центра не сильно повлияла на вялотекущий — по сравнению с городским — ритм жизни в маленькой горной деревушке.
Источником некоторого беспокойства для местных жителей являлся небольшой военный лагерь, раскинувшийся на востоке от деревни. Вообще-то «лагерь» звучало чересчур уж громко. На самом деле это была стоянка с тремя-четырьмя трейлерами и примерно десятью проживающими. Соединение было расквартировано здесь скорее для видимости, чем в соответствии с реальным стратегическим планом. Местность глуховатая, кругом горы, перекрестки, и крупные дорожные развязки далеко… Логично было бы предположить, что подразделение находится здесь в рамках своеобразной «отчетности» по контролю местности. Страна до сих пор не может успокоиться из-за долгого конфликта с Абхазией, и самопальные группы радикальных боевиков перемещаются с завидной скоростью по всей территории. Чтобы хоть как-то сгладить ситуацию, командование миротворческих сил ООН приняло решение о размещении подобных «гарнизонов» в потенциально опасных регионах.
Военнослужащие в синих жилетах с эмблемой Евросоюза и национальным флагом Франции, недвусмысленно указывающими на их явно легионерскую принадлежность, не сидели без дела. Каждый выполнял свою задачу, поставленную командиром. Последний выделялся ростом и цве-том волос — это был высокий блондин с характерными славянскими чертами. Николай Воеводин на самом деле являлся бывшим русским офицером. После службы в казахских степях он подался на вольные хлеба наемника в Европу, попав туда, где оказываются многие подобные ему, — во Французский Иностранный легион. Время шло, служил Воеводин хорошо, получив французское гражданство. В данное время он носил звание майора. Естественно, гражданство и звания с неба не валятся, и все это Воеводин заработал годами безупречной службы в рядах Легиона.
Его боевая выучка уже прошла проверку и закалку во многих горячих точках по всему земному шару, и поэтому в столь напряженной обстановке Воеводин оказался самой подходящей кандидатурой для командования «отрядом-призраком» в грузинской глуши. Его русский здесь тоже был плюсом — худо-бедно он мог общаться с местными жителями, время от времени намекая, что легионерам совершенно не хотелось беспокоить жителей села, однако служба есть служба. Поэтому хоть селяне и косились на группу «синих», но каких бы то ни было конфликтов майору успешно удавалось избежать. В этом-то, по сути, и заключалась его миссия — предотвратить возможность появления кризисной ситуации между миротворческими войсками и местным населением, а также проводить регулярное обследование местности, для чего в его подразделении находились четыре специалиста-разведчика. Во всем остальном отряд был уменьшенной копией своего «большого брата» — Иностранного легиона: здесь были и алжирцы, и французы, и боснийцы, и один немец. Однако никаких разногласий или национальных претензий они друг другу не выказывали. По традиции Легиона он становится родным домом для новобранцев, и их расовая или иная принадлежность перестает играть всякую роль с того самого момента, когда они становились легионерами.
Воеводин взял бинокль и окинул окрестности внимательным взглядом. Километрах в трех от поселения он заметил движущийся по дороге джип. Поправив резкость оптики, улыбнулся — это был вовсе никакой не джип, а обыкновенный «уазик», причем даже не военного окраса. Это порадовало миротворца вдвойне — вот что доставляло ему головную боль в этом богом забытом селении, так это визиты военных ревизоров.
— Эй, там, кончайте сопли жевать! — неожиданно грубо и голосисто гаркнул майор. — Пять человек — ко мне!
Он понимал, что никакой опасности, скорее всего, в этом «уазике» нет. Но старая военная привычка заставляла его быть осторожным и дотошным в отношении безопасности для себя лично и своих подчиненных.
Скоро «УАЗ» приблизился настолько близко, что Воеводин смог разглядеть номера на его бампере. Они были грузинскими. За рулем сидел водитель типично местной внешности, ничем особенно не выделявшийся. А вот его пассажир заставил майора невольно присвистнуть: это была молодая симпатичная девушка явно европейской наружности. Так как, по понятным причинам, контакты с женским населением были здесь предельно ограничены, то он был рад возможности поговорить с незнакомкой.
Через пару минут «УАЗ» подъехал ко входу в импровизированный лагерь. Там его уже ждала вооруженная пятерка молодцов-легионеров во главе с бравым майором. Прежде чем спросить, кто они такие и какого, собственно, дьявола им тут надо, миротворец галантно обратился к девушке:
— Вам помочь?
— Ой, спасибо, — прощебетала она, всучив Воеводину две тяжеленные сумки, — всегда приятно встретить человека культурного. Меня зовут Элен. Элен Бенуа.
— Позвольте узнать, что привело вас в этот край? — произнес майор.
Подчиненные переглянулись между собой и даже тихонько хихикнули — если бы командир подбирал подобные выражения во время построения или сбора в казарме, то подразделение стало бы еще и самым культурным военизированным формированием в мире.

Сергей Зверев «Тень убитого врага»

Два человека, предвкушая богатый улов, шли через лес, еще полный прохладным утренним туманом, едва-едва начинавшим рассеиваться, чтобы через час-другой исчезнуть без следа. Чистейший лесной воздух, густой и свежий, заставлял их дышать глубже, пробуждал смутные ассоциации, связанные с чем-то давным-давно как будто позабытым…
Первый мужчина сделал глубокий вдох – и вдруг замер.
– Б-блин! Ты чего?! – чуть не натолкнулся на него второй.
– Тихо. Ты ничего не чуешь? – предостерегающе поднял руку первый.
– Да вроде нет… А что такое?
– Запах.
Второй тоже глубоко вдохнул и произнес:
– Да-а… Тухлятиной какой-то тянет.
– Нет, брат. Здесь, похоже, дело серьезнее, – покачал головой первый мужчина. В свое время он прошел Афган, и запах этот кое-что ему напомнил. – Постой, – сказал он и свернул с тропы в подлесок.
Второй последовал за ним, брезгливо фыркая:
– Ф-фу… Ну и вонь! Ну куда тебя несет… – В голосе его уже чувствовался испуг.
– Вот оно, – остановившись, кивнул на кусты первый.
Второй почувствовал, как сердце его забилось сильно и тревожно, а в горле мгновенно пересохло. Дурной запах едва не валил с ног, но он, преодолевая робость, выглянул из-за плеча первого…
Из густых зарослей кустарника торчала человеческая рука.
– Вот и порыбачили, – тихо проговорил первый. – Ну что, звони, вызывай ментов… или, как они там сейчас, полиция, что ли…
– А может, – робко возразил второй, – того… ничего не видели, не слышали…
– Следы уже не спрячешь… Звони, – решительно ответил первый мужчина.

Прицел поймал человеческую фигуру, охватил ее и повел – не выпуская и не вздрагивая. Других фигур рядом не было, ничто не перекрывало обзор, и палец левой руки мягко, без малейшего рывка, лег на спусковой крючок, начал плавный нажим…
Есть! Цель поражена.
Как раз вовремя – у входа в супермаркет всегда толчея, фигура быстро смешалась с другими и через секунду канула в большой двустворчатой двери.
Целившийся довольно усмехнулся: глазомер его не обманул и имитация выстрела прошла успешно.
Его худощавое, с резкими чертами лицо слегка смягчилось, а взгляд, невыносимо острый в момент прицеливания, словно расплылся, возвращая хозяину, сидевшему за рулем темно-синего «Рено», нормальное отношение к миру.
В зеркале заднего вида он краем глаза уловил движение и чуть повернул голову – ага, коллеги пожаловали!
«Приора» цвета «мокрый асфальт» с желтым фонарем на крыше подлетела пулей, взвизгнула тормозами, ее передний бампер замер в дециметре от заднего бампера «Рено». Молодо-зелено! – качнул головой водитель.
Из «Приоры» выбрался паренек лет двадцати, страшно гордый своим лихачеством.
– Здорово, Колян!
«Черт возьми, какой я ему Колян?! В отцы гожусь, а тут на тебе…
А хотя, если подумать, кто ты такой, и как тебя звать? Наемный водила, холуй по вызову. И возраст тут совсем не почесть, даже наоборот. До зрелых лет дожил, а все баранку крутишь – ну, и кто ж ты такой после этого? Колян и есть, без отчества».
– Привет, – дежурно улыбнувшись, пожал протянутую руку Николай.
– Отдыхаем?
– Да ненадолго, я думаю. Сейчас кто-нибудь выйдет. – И Коля кивнул на дверь супермаркета.
Молодой цыкнул длинной струей слюны сквозь зубы.
– Это точно. Я вон в соседнем квартале клиента скинул – и сразу сюда. Тут-то уж пустым не останусь.
– Совершенно верно, – механически ответил Николай, задумавшись о чем-то своем.
– Слышь… – протянул парень, с интересом взглянув на него, – я давно… ну, то есть не давно, а вообще хотел тебя спросить: а ты раньше кем был? Ну не всю ведь жизнь ты в таксерах, правильно?
– А зачем тебе это? – спросил Николай, не поднимая глаз, и от тона, каким был задан этот вопрос, юноше словно наждаком по душе провели.
– Да нет! – смутился он и неловко соврал: – Это я так. Ну… интересно просто! Да я у всех спрашиваю из интереса.
Николаю не составило бы труда сочинить какую угодно легенду… да мутить мозги наивному юнцу не хотелось. А правды не скажешь. Он приготовился уже ответить что-нибудь правдоподобное, как…
Как на крыльцо универсама вышла молодая светловолосая женщина с мальчишкой лет десяти.
Мама и сын были одеты дорого и со вкусом – высший класс общества, видно сразу. Незримая аура этого класса чувствовалась и в ухоженности обоих, и в выражениях лиц, и в изысканно-небрежной прическе, и в безупречном педикюре мадам… Красивое, с классически-правильными чертами лицо женщины казалось надменным и печальным – лицо уставшей королевы. Ну а мальчишка, соответственно, – маленький принц.
– О-о, смотри какая! А между прочим, она такси ищет, я точно говорю, – тут же отреагировал молодой таксист и предложил: – Ну, Коль, давай!
Но Коля стремительно выскочил из машины.
– Нет, брат, лучше ты. Я… у меня сигареты кончились, а эта фифа ведь начнет нос воротить: простите, вы могли бы не курить?.. Знаю я таких. Ну ее в баню! Давай вези, а я в ларек, за куревом. – И исчез в небольшом скверике, за которым находился павильон автобусной остановки.

Богомил Районов «Тайфуны с ласковыми именами»

Прошло 14 дней и однажды утром произошло что-то необычное. Зазвонил мой дверной звонок. Не задняя дверь, где мои поставщики принести в бакалее, и главный вход. Когда я лицом к лицу с молодой леди. Не думайте, что речь идет о самке типа Голливуда, появление которого лишает героя разума. Дама без каких-либо отличительных черт — словом, тех, кого вы на улице, наблюдая за внешний вид. Средняя высота, строгий серый костюм, и, казалось, не слишком интересное лицо, частично скрытое за большие солнцезащитные очки с дымчатыми линзами.
— ‘Ве приходят о квартире, прозаической отчетов посетителя.
— Какой дом?
— Тот, который вы снимаете.
— У меня нет такого голоса в ответ.
— Классифицирован?
Ох, и объявление … Я просто забыл удалить его, — я оправдан, вспоминая визитную карточку при входе в сад, который я должен был очистить.
— Может быть, вы знаете, где еще есть свободное жилье? — Продолжает леди.
— Нет, к сожалению. Передан в соседнем доме, но теперь это принято.
Странно … А мне сказали, там много свободных квартир и вы можете получить
вид на жительство в Болгарии.

Я понятия не имею … Вполне возможно, — сердито воспевания я, взглянув на часы.

Наконец она кивает мне и идет на красный «Volkswagen», стоит у ворот.

На следующее утро также начинается необычно. Звоните еще раз — не с передней и задней. Опять ко мне дама растет, и я не сразу понял, что это вчерашний посетитель. Пастель фиолетовое платье из богатой шерстяной ткани плотно облегает ее фигуру, лестно ее силуэт и щедрую форму бюста. Лицом сегодня без выкуриваемых стекол в виде мотылька, сияющее в очаровательной улыбкой. Улыбка сочные губы и карие глаза под тенистым ресницах.

 

 

Александр Варго «Альфа-самка»

Многие считают понедельник тяжелым днем, но Владимир Кузнецов не был согласен с подобным утверждением. Считаешь, что этот день для тебя будет трудным, – так обязательно и случится. Ибо не фиг ставить себе психологические установки, самовнушение – вещь заразная.
Сегодня он успел практически все, что запланировал, но небольшой сбой все же произошел. Последним пунктом в списке дел Владимира числился визит в магазин игрушек (Насте, его дочке, в это воскресенье должно было исполниться пять лет), но у его «Лексуса» неожиданно заклинила коробка передач.
«Вот попал», – отметил он, ругая себя за то, что в выходные не смог выкроить пару часов, чтобы отогнать автомобиль в ремонт. Ведь давно уже собирался!
После того как машину эвакуировали в сервис, он взглянул на часы. До закрытия детского торгового центра оставались считаные минуты. Владимир подумал о такси, после чего с неохотой был вынужден признать, что с покупкой подарка Настюше придется повременить. По крайней мере до завтра.
Ничего, все форс-мажоры предусмотреть нереально. Главное – не зацикливаться на эмоциях. Когда что-то идет вразрез с твоими планами, нужно вовремя принять единственно правильное решение и идти дальше.
К своим тридцати восьми годам Владимир имел все, о чем многие мужчины его возраста могли бы только мечтать. Работа в сфере пластической хирургии приносила ему хороший доход. Уютная, со вкусом обставленная квартира, загородный дом, строительство которого было закончено этим летом. И, конечно же, замечательная семья – обожаемые им жена Иринка и дочка Настюша. Точнее, Настеныш – так он ее любил называть. А скоро их семья пополнится еще одним человечком. При мысли об этом Владимир улыбнулся – он вспомнил, как Ира, задыхаясь от счастья, сообщила ему о беременности.
«Володя, этого малыша дарит нам Бог», – выпалила она, смахивая слезу. Он обнял ее, понимая правоту супруги – после рождения Насти все попытки зачать ребенка были, фигурально выражаясь, бесплодными. А Владимир всегда мечтал о сыне. И когда УЗИ подтвердило, что на свет появится мальчик, счастью его не было предела.
Поразмыслив, Владимир решил не брать такси, тем более что до дома оставалось не более трех кварталов. В конце концов, вечерняя ходьба весьма полезна, учитывая, что он и так не особенно балует свое тело физическими нагрузками.
Кузнецов спустился в подземный переход. Он был почти пустым, не считая нищего побирушки, который сидел в груде тряпья, прислонившись к стене. Владимир инстинктивно ускорил шаг – он презирал бомжей и прочих асоциальных личностей, хотя и не любил затрагивать эту тему. Будучи твердо убежденным, что каждый в своей жизни получает по заслугам, он никогда не подавал милостыню.
Поравнявшись с бродягой, он все же не удержался и скосил глаза, к своему внезапному удивлению заметив, как из тряпья выглянула детская головка.
Ребенок. Лет пять-шесть. Мальчик?
Владимир замешкался. Нищий хрипло закашлялся и приоткрыл заплывшие глаза.
– Дай десятку, парень, – прокуренным голосом проговорил он. – Хоть засранную десятку.
– Иди работать, – машинально ответил Владимир. Он смотрел на малыша, кутавшегося в рванину. Боже, он же совсем кроха!
– Я угробил себе позвоночник на сраном заводе, – без каких-либо эмоций, отрепетированным тоном парировал забулдыга, отсекая тем самым любые необоснованные обвинения в свой адрес. Он поскреб заросший подбородок. – Я ведь не прошу у тебя ключи от твоей тачки.
– И на том спасибо, – усмехнулся Владимир, пряча в карман ключи от «Лексуса», которые он все это время машинально крутил в руке. Он не сводил глаз с ребенка. Громадные глаза малыша, в свою очередь, не отрывались от мужчины. Они были светло-голубыми, словно Бог, создавая эту кроху, передал его глазам частичку небесной лазури. Необычайно красивый цвет глаз резко контрастировал с чумазым худым личиком мальчугана.
Попрошайка продолжал что-то бубнить про урода-начальника и несовершенство пенсионной системы, смачно вплетая в свою речь непечатные выражения, но Владимир не слушал этот бред – его рука уже потянулась к борсетке.
– Купи что-нибудь своему сыну, – он положил перед нищим пятисотрублевую купюру. Бомж мгновенно умолк, изумленно таращась на деньги, словно незнакомец вытащил их не из борсетки, а как минимум из заднего прохода.
– Слышишь? Не пропивай все, – потребовал Владимир. Он еще раз взглянул на малыша. Тот полностью высвободил голову из-под рванья, и Кузнецов изумленно выдохнул. Теперь, когда он увидел волосы ребенка, стало ясно, что это девочка.
– Не пропью, – энергично закивал бомж, сграбастав купюру своей грязно-мозолистой лапой.
– Папа…
Владимир вздрогнул. Девочка с надеждой заглядывала ему в глаза.
Он повел плечом, словно стряхивая с себя вязкое оцепенение, и торопливо зашагал прочь.

Блок Лоренс «КАПЛЯ КРЕПКОГО»

— Вот я часто задаюсь вопросом, — произнес Мик Бэллоу, — как бы все сложилось, если бы я тогда пошел другой дорожкой…
Мы сидели в «Гроган-оупен-хаус», салуне «Адская кухня», которым он владел и управлял вот уже много лет. Облагораживание этого старого района, безусловно, повлияло на «Гроган», хотя и внутри, и снаружи бар мало изменился. Но местные закоренелые алкаши и дебоширы по большей части или умерли, или просто переехали, и нынешние завсегдатаи являли собой куда более пристойное зрелище. И здесь подавали фильтрованное пиво «Гиннесс», имелся также широкий выбор односолодового и других дорогих сортов виски класса «премиум». Но привлекала завсегдатаев сюда не выпивка, а эпатажная репутация заведения. Они указывали на дыры от пуль в стенах и рассказывали истории о славном прошлом владельца бара. Некоторые байки правдивы.
Сейчас в зале не было ни души. Бар закрыт, стулья перевернуты и лежат на столах, чтоб не мешали, когда на рассвете придет паренек и начнет мыть пол. Входная дверь заперта, свет погашен, за исключением небольшого фонарика из цветных стекол над нашим столиком, где мы сидим с бокалами «Вотерфорд».[1] В бокале у Мика виски, в моем — содовая.
Наши встречи поздними вечерами последние годы стали редкими. Мы постарели, не слишком стремились переезжать во Флориду или заказывать в ближайшем семейном ресторане утреннее меню, но и не очень тяготели к долгим разговорам, за которыми можно скоротать ночь и встретить рассвет с широко распахнутыми глазами. Оба мы слишком стары для этого.
Мик стал заметно меньше пить. Примерно год назад он женился на Кристин Холлэндер — женщине, значительно моложе себя. Этот союз удивил всех, кроме моей жены Илейн, которая клялась и божилась, что предвидела нечто подобное. И изменил Мика — в том плане, что теперь у него появилась причина возвращаться домой пораньше. Он по-прежнему предпочитал «Джеймсон» двенадцатилетней выдержки безо льда и содовой, зато пил его теперь гораздо меньше, а выдавались дни, когда не пил вообще.
— До сих пор нравится мне этот вискарь, — говорил он. — Но долгие годы я просто сгорал от жажды, а теперь жажда оставила меня. Куда подевалась — без понятия.
В прежние времена мы имели привычку просиживать вот так ночь напролет, часами порой молчали, и каждый пил свой любимый напиток. На рассвете Мик поднимался из-за стола, надевал запятнанный кровью фартук своего отца, который работал мясником, и шел на утреннюю службу в церковь Святого Бернара, которую посещали почти исключительно мясники, поскольку находилась она в районе мясоперерабатывающего комбината. Время от времени я составлял ему компанию.
Но все меняется. «Мясной» район превратился в модное пристанище и бастион яппи, большинство фирм, давших название району, прекратили деятельность, их владения перестроили в рестораны и многоквартирные дома. А церковь Святого Бернара, прихожанами которой были в большинстве своем ирландцы, стала убежищем святой девы Марии Гваделупской.[2]
Даже не припомню, когда при мне Мик в последний раз надевал этот фартук.
То была одна из редких наших ночных посиделок. Наверняка оба мы не могли без них обойтись, иначе бы давно разошлись по домам.
— Другой дорожкой, — задумчиво повторил я. — Что ты хочешь этим сказать?
— Временами, — отозвался он, — когда мне начинает казаться, что жизнь прожита напрасно, я твержу себе, что просто был обречен пройти именно таким путем. Я ничего не видел вокруг, потому как целиком сосредоточился на интересах бизнеса, понятных и чистых, как зубы гончей. Кстати, ты никогда не задумывался, при чем тут зубы гончей?
— Понятия не имею.
— Спрошу Кристин, — кивнул Мик. — Она сядет за свой компьютер и через тридцать секунд выдаст ответ. Это если не забуду ее спросить. — Он улыбнулся каким-то своим тайным мыслям. — Я сам не заметил, как стал самым настоящим преступником. Сейчас я в этом смысле человек безнадежно отсталый. Но тогда жил в районе, где преступность была основным занятием, а все окрестные улицы — прямо-таки институтом по изучению бандитского жаргона.
— И ты закончил его с отличием.
— Да. Я мог бы стать выпускником, произносящим прощальную речь, если бы подобное предложение поступало юным ворам и хулиганам. Но знаешь, далеко не каждый юнец из нашего квартала становился на преступный путь. Мой отец был уважаемым человеком. Он был… Впрочем, почту его память и не стану сейчас говорить, кем он был. Я тебе о нем рассказывал.
— Да, рассказывал.
— И все равно он был уважаемым человеком. Каждый божий день вставал рано утром и шел на работу. А вот мои братья выбрали другую, более почтенную дорогу. Один стал священником — впрочем, ненадолго, но все потому, что вдруг утратил веру. Джон, он сильно преуспел в бизнесе, стал столпом общины. А Дэнис, бедняга, погиб во Вьетнаме. Я ведь тебе рассказывал, как ездил в Вашингтон увидеть его имя на мемориальном кладбище.
— Да.

Наталья Андреева «Капкан на мечту»

Едва только Ульяна увидела в Инете прогноз погоды на завтра, сразу поняла: будут проблемы. Грозы не ожидается, но ветер порывистый, сильный. Десять метров в секунду. Это значит, что в открытом море яхту начнет мотать из стороны в сторону, качка будет приличной и у мужа опять появится повод надраться. Мол, все равно мы потонем, могу я перед смертью, в последний раз, для храбрости, в аду ведь гореть, и так далее… Попробуй тут возрази! В море всякое бывает, Ульяна и сама выпьет немного вина, для храбрости. Людей северных, сухопутных, хотят они того или нет, оторопь берет, когда они не видят берега. Да еще и WI-FI нет. Планшет умер, телефон молчит. Куда ни глянь – разливается бездонная синева, которая при сильном ветре на глазах густеет и становится цвета грозовой тучи, да еще и шипит на непрошеных гостей барашками бурных волн, раздраженно плюется в яхту соленой пеной. Того и гляди потопит.
Мамочки, где мы?! Край света, если он есть, похоже, там, где небо сливается с морем. А на краю света не помогут никакие гаджеты, да и от спасательных жилетов толку мало, ну, сколько можно продержаться в такой вот холодной воде? Ноги сводит судорогой, сердце стынет от холода и страха, руки немеют. А шлюпки здесь что-то не видно. Яхта маленькая, сама немногим больше шлюпки, только одно название, что яхта. В бескрайних морских просторах она кажется детской игрушкой, волна швыряет ее, как щепку, словно забавляется. Обветренные и просоленные морем мужики из команды ни слова не говорят по-русски, да и английский их почти не поймешь, и все время улыбаются. Все, мол, о’кей. Они и тонуть будут улыбаясь. По их непроницаемым бронзовым лицам невозможно понять, все ли действительно о’кей? Или пора надевать спасательные жилеты и молиться?
Ульяна на минуту представила себе завтрашнюю экскурсию на острова и содрогнулась от ужаса и отвращения. Жорик еще не протрезвел после вчерашнего. А вчера его внесли в номер, словно бы это не человек, а бесчувственное бревно. Сгрузили на кровать и сказали дежурное:
– О’кей!
Невозмутимые официант и охранник из отельного ресторана все с той же приклеенной улыбкой, как у всех тех, кто обслуживает русских туристов, взяли у мадам щедрые чаевые и ушли за следующим клиентом. Хотя больше Жорика здесь вряд ли кто пьет. Отдыхающие смотрят на красивую русскую сочувственно, а сама мадам уже устала краснеть за мужа. На все ее упреки Жорик лишь огрызается:
– Я на отдыхе! Могу себе позволить?
Да если бы он позволял себе лишнего только на отдыхе!
Ульяна покосилась на храпящего супруга. Интересно, вечером он опять пойдет в бар или все же побережет себя для завтрашней экскурсии? Ульяна изо всех сил пыталась Жорика хоть чем-нибудь увлечь, чтобы оторвать его от соски, то бишь от бутылки с виски. Да, работа, бизнес, трудности кризиса и все такое. Но кому сейчас легко? И можно найти отдушину не только в алкоголе, расслабиться как-то по-другому. В волейбол бы поиграл, а сил нет, так хоть в шахматы! Сходил бы на массаж, почитал книжку. Сколько можно пить?
Она тяжело вздохнула. На пляж, что ли, пойти? Жорик, скорее всего, проспит до ужина. С утра у мужа было опохмел-пати, он еле терпел до того момента, когда открылся первый бар. И так каждый раз.
Она все-таки пошла на пляж. А когда вернулась, то поняла, что зря это сделала: Жорика в номере не было. Разумеется, муж оказался в ближайшем баре!
– У нас завтра экскурсия, – напомнила Ульяна.
Ее тут же обложили трехэтажным матом, а в заключение «любящий» супруг заявил:
– Можешь поехать одна.
Она вздрогнула: ну уж нет! Оставить его здесь одного?! В открытом море хотя бы баров нет, а крепкого спиртного на яхте не наливают, Ульяна узнавала у гида, втайне от Жорика, разумеется. Муж пребывает в счастливом неведении, что на вип-яхте все включено. Ульяна стиснула зубы, дав себе слово затащить мужа на экскурсию, чего бы это ни стоило. А вдруг ему там станет плохо? И он начнет блевать и захлебнется рвотными массами. Или на солнце перегреется. С похмелья-то! И Жорика, хвала тебе создатель, хватит удар…
Она мечтательно закрыла глаза. Увы! Муж был чертовски везуч! Именно про таких и говорят: пьяных боженька бережет. А что больше всего бесит, к такой слабости, как выпивка, все относятся с пониманием. Когда в рождественские каникулы Жорика выносили из самолета в Шарм-эль-Шейхе, в стельку пьяного, его мимо всех очередей пронесли на паспортный контроль. Миграционную карту арабы заполнили сами и БЕСПЛАТНО! Даже за визу денег не взяли, сказав за Жорика: онли Синай (только Синай). В самом деле, куда господин Схованский в таком виде дальше Синайского полуострова? Маршруты экскурсий Жорика лежат исключительно к местным барам, а круиз ему предстоит по разливанному морю виски.
Ульяна с пылающими щеками шла за своим нареченным бревном, которого бережно поддерживали под мышки два здоровенных араба. При этом Жорик, приходя временами в сознание, называл их макаками бесхвостыми и матерился. Что удивительно, огромная очередь безропотно молчала, а арабы улыбались! Когда супруги Схованские добрались до своего отеля и Жорика сгрузили на кровать, Ульяна с тайной надеждой обшарила его карманы. Должна же быть цена такому вниманию и терпению? Наверняка обчистили. Что бы вы думали? Из распухшего от долларов бумажника мужа не пропало ни единой купюры!
И так всегда. Из любого запоя, даже самого черного, Жорик Схованский выходил с минимальными потерями. Но Ульяна не теряла надежды.

Наталья Александрова «Осторожно, тетя!»

Дверной звонок залился истеричной трелью.
Лёня Марков, известный в узких кругах под изысканной кличкой Маркиз, вздрогнул от неожиданности. Кот Аскольд недовольно поднял голову и прижал уши, что на его кошачьем языке обозначало крайнее возмущение. Аскольд не любил незваных гостей и не ждал от них ничего хорошего.
Лёня подошел к двери и щелкнул замком, не заглядывая в глазок и не спрашивая, кто пришел, – он был уверен, что его боевая подруга Лола забыла ключи и поэтому так нервно трезвонит.
Но на пороге вместо стройной и привлекательной Лолы появилась здоровенная загорелая тетка, увешанная чемоданами и пакетами, как новогодняя елка игрушками.
Увидев Лёню, тетка бросилась на него с распростертыми объятиями, выронив всю свою поклажу на пол прихожей. Сумки и пакеты загрохотали, как горная лавина, и едва не погребли под собой любопытного песика породы чихуахуа, который не вовремя выскочил в коридор.
– Ну, здравствуй, родненький! – завопила незнакомая тетка. – Чёго ж ты бледненький-то такой? Да худенький? Не кормят тут вас, как есть, не кормят! Ну, ничёго, я тебя откормлю, будешь на человека похож! Я ж и сальца привезла, и перчиков…
С этими словами тетка обхватила Лёню и сжала его с такой силой, что у того перехватило дыхание.
– Еле до вас добралась! – продолжала незнакомка. – Ну у вас у Питере и народ! Ну уж и народ! Ничёго не скажут, ничёго не присоветуют, как дикие какие-то! Вот у нас в городе Черноморске люди – это люди, чёго ни спроси – все обскажут, все разобъяснят и до места за руку доведут!
– Извините, – проговорил Лёня, с трудом высвобождаясь из богатырских объятий, – а вы точно ко мне? Вы, случайно, квартиру не перепутали?
– Как же ж? – заволновалась тетка. – Разве ж? Это же шестнадцатая квартира? Или что ж?
– Шестнадцатая, – вынужден был признать Маркиз, – но только…
– Ну так я ж тогда ничёго не перепутала! – Тетка вздохнула с видимым облегчением. – Родненький ты мой! – И она с новой силой обхватила ускользнувшего было Лёню.
– Осторожно! – вскрикнул Маркиз, заметив внизу растерянно мечущегося песика. – Собаку не задавите!
– Гы! – Тетка уставилась на чихуахуа и пренебрежительно хмыкнула: – Разве ж то собака? Ее ж еле видать! Вот у нас в городе Черноморске собаки – так то собаки! Таки большущщи! Таки лохматы! Она как гавкнет, так с потолка ж штукатурка падает!
– Я все-таки не понимаю… – Лёня сделал еще одну попытку освободиться, но гостья удерживала его, как опытный омоновец, и чмокала в разные части лица пухлыми пунцовыми губами.
– Ну какие ж вы тут все меленькие! – сюсюкала она. – Какие ж заморенные!
– Да, вот у вас в городе Черноморске… – подсказал Лёня.
– А то ж! – Тетка убежденно кивнула.
– Так все-таки, – Лёня оставил попытки вырваться и пытался теперь расслабиться и получить удовольствие, – так все-таки вы, я извиняюсь, кто?
– Я – тетя! – сообщила могучая незнакомка, слегка отстранившись.
– Ясно, что не дядя, – вполголоса пробормотал Маркиз.
В это время со шкафа сорвался попугай Перришон, пролетел над прихожей на бреющем полете, как американский бомбардировщик над джунглями, и лихо гаркнул:
– Тетя Ася приехала!
– Гы! – восхитилась гостья. – До чёго ж птичка умная! Ну это ж надо!
– Что, неужели умнее, чем у вас в городе Черноморске? – ехидно осведомился Маркиз.
– Только я не тетя Ася, – сообщила незнакомка, обращаясь к попугаю, – я тетя Каля!
И тут Лёня все понял.

Михаил Бабкин «Проклятье старой ведьмы»

Началась вся эта история одним солнечным утром, в десять часов восемь минут и пятнадцать секунд. Именно в это время Тимка наконец-то совсем проснулся. Он уже ненадолго просыпался до этого, раза три, когда электронный будильник начинал громко свиристеть веселую мелодию, и все три раза на ощупь выключал его. В четвертый раз Тимка промахнулся, хлопая по будильнику рукой, и часы упали со стула на пол. Будильник ойкнул, а после вместо веселого «Трам-трам-тара-тара-там!» сердито стал ныть: «Уй-уй-уююй-ой…»
– Здрасте вам, он еще и обиделся! – сердито сказал Тимка, высунулся по пояс из кровати, подобрал часы и поднес их к заспанным глазам. Было десять часов восемь минут… Короче, было позднее летнее утро.
– Проспал, ура! – закричал Тимка, выпрыгивая из кровати. – То есть не ура, а беда! – поправил он сам себя и побежал в ванную скорее умываться. Будильник укоризненно пискнул ему вдогонку: «Нью-у!» – и замолчал навсегда: Тимка нечаянно раздавил его ногой.
Тимка раньше учился в третьем классе. Почему раньше? Да потому, что теперь были каникулы, а осенью Тимка шел уже в четвертый класс. Так что третий остался там, в прошлом, и можно было пока забыть и о школе, и об учителях. Но вот о чем никогда нельзя забывать, даже летом и даже в каникулы, – так это о друзьях. А Тимка проспал встречу с ними… Вряд ли Петька с Шуриком станут его ждать в такое славное утро: в походы сонь не берут!
Скажем честно, Тимка любил поспать и вкусно покушать. Поэтому в классе его часто дразнили или солидной кличкой Тим-Тимыч, или несолидной Буфет. Кому как нравилось. Конечно, можно еще перенести, когда тебе говорят: «Здравствуйте, Тим-Тимыч!» или: «Хотите жвачки, сэр Тим-Тимыч?» Но поверьте, очень неприятно, когда слышишь такое: «Ну, Буфет, ты у меня сейчас получишь!» И хотя Тимка был немного трусоват, на «Буфета» он обижался всерьез и дрался тогда тоже всерьез.
Тимка почистил зубы, быстро умылся, натянул серую футболку и легкие брюки, сунул в кулек пирожки, оставленные мамой на столе, обул сандалии и выбежал из квартиры. Но как бы Тимка ни торопился, он проверил кран в ванной и плиту на кухне – не течет ли где вода, закрыт ли газ? – Тимыч был хозяйственным пареньком. А сегодня так вдвойне хозяйственным, потому что родители с раннего утра уехали на дачу и все домашние заботы остались на Тимке.
Да-а, если бы мама была дома, он бы не проспал! Мама будила всех – папу на работу, Тимку в школу. А вот когда она сама вставала, Тимка даже не представлял. Наверное, чуть ли не ночью, часов в шесть утра. Эх, бедные взрослые! У них-то нет каникул. А отпуск, такой, как сейчас у родителей, не в счет. Разве это отдых – ездить далеко за город работать в саду, возиться в земле, опрыскивать деревья, ухаживать за цветами? Нет, отдыхать можно и лучше: сходить с друзьями поиграть на компьютере, потом по видику ужастик посмотреть, а после развлечься холодной «Пепси» с мороженым…
Вот так думал Тим-Тимыч, вприпрыжку несясь по улице. Улица была по-летнему веселой – на ней то и дело радостно звенели трамваи, а деловитые машины нетерпеливо фыркали дымом на перекрестках; яркое солнце отражалось то в темных очках прохожих, то в чистых стеклах домов. Там и тут пестрели киоски, где можно было купить много чего вкусного, а заодно бесплатно поглазеть на разные плакаты с мускулистым Рэмбо или Терминатором с жутким пулеметом в руках.

Наталья Андреева «Стикс»

Первое, что он почувствовал, — идти больно. Голова гудела, но хуже этого был маленький камешек, попавший в ботинок. Небольшой, но очень острый кусочек асфальта. Он нагнулся, чтобы вытряхнуть досадную помеху, в глазах снова потемнело, пришлось присесть, и вдруг асфальт, еще не прогретый как следует утренним солнцем, шершаво коснулся щеки. Но сознание не потухло, как прежде, когда едва теплилось в нем тоненьким фитильком чадящей свечки, а вспыхнуло вдруг, словно костер, в который щедро плеснули из канистры бензина. Вспыхнуло, и все тело затопило новой, оглушающей болью. Он застонал, отполз на обочину, стал ощупывать себя.
Сначала голову. Огромная шишка на затылке, но болит уже не остро, а глухо, тупо. Боль уходящая, как от удара, не достигшего цели. Но тошнит. Сильно тошнит. Во рту кисло. Он сплюнул на дорогу, потом застонал от стыда. Показалось, что все это чужое: и дорога, и одежда, и боль, и тело. Руки-ноги были на месте, целые. Мимо проехала машина. Он понял, что никто не остановится, даже если лечь посреди дороги. Объедут. И не остановятся.
Впереди была только дорога. Полоса серого асфальта, посредине прочерченная белыми штрихами, а по обеим сторонам ее лес. Больше всего хотелось свернуть туда, в лес, лечь под одну из березок с гладкой, тонкой, как у красивой женщины, кожей, упереться взглядом в бездонное небо и вместе с облаками, белыми и стерильными, словно вата, отдаться ветру и уплыть, уплыть, уплыть…
Он знал только, что нельзя. Надо идти. Если жить, то идти. Если умереть, то туда, под белую березку. «Умереть», — подсказал измученный болью разум. «Жить», — выстрелило тело, и он поднялся и снова прилепился к дороге. Побрел.
Шел долго. Не думал ни о чем, потому что еще не ощущал себя, как человека с будущим и прошлым. Знал только, что он есть, он существует. Что были у него когда-то и папа, и мама, потому что другим путем нельзя появиться на свет. Имя было. Какое? Нет вариантов. Идти. А во рту по-прежнему кисло. Впереди дорога разветвлялась. Возле указателя с надписью, которую он пока не в состоянии был понять, сидела баба в телогрейке и цветастом платке. Перед ней стоял деревянный ящик, на ящике пластмассовые полуторалитровые бутылки с чем-то белым. Он догадался только, что это белое можно пить, и кислого во рту станет меньше. Может быть, пройдет совсем.
Когда он подошел, баба испуганно ойкнула. Отшатнулась, заблажила. Он схватил бутылку с белым, поднес ко рту, стал жадно глотать. Теплое, живое.
— Да что ж ты, паразит, делаешь-то!
Баба схватила с земли большую, сукастую палку, замахнулась. Он отнял бутылку ото рта, белое, теплое и живое пролилось на грудь, на грязную рубашку. «Молоко, — вспомнил он и счастливо засмеялся: — Молоко!»
— Вася! Василий! — взвизгнула баба.
Из кустов, что поодаль, застегивая на ходу штаны, бежал бородатый мужик и кричал слова, которые ему не понравились. Плохие слова, как мама говорила. Нельзя так. Плохо это. Нехорошо. Прижав к себе бутылку с молоком, он пошел прочь. Мужик же, добежав до бабы и ящика, остановился, стал оглядываться по сторонам. Мимо проехала машина, даже скорость не сбавила. Мужик неуверенно сказал:
— Може, больной? Блаженный? Ну, его, Нюра. Пусть идет.
— Милицию бы позвать! Глянь, какой чернявый! На цыгана похож, ворюга! У-у-у! Отродье!
— Какая тебе тут милиция? Вот поближе к столице подойдет, там его и завернут. Или в каталажку загребут, или в психушку. Глаза-то, какие, Нюрка, глянь! Психованный, точно.

Наталья Андреева «Любовь и смерть всегда вдвоем»

«…Что нежной страстью… как цепью я окован…»
— Ну, что, красавица, очнулась?
Попробовала открыть глаза. Боже! Оказывается, солнечный свет — это так больно! Яркий, ведь на улице весна. Зачем его впустили в больничную палату? Не место ему тут. Не место. Здесь болезни, страдания. Солнечный луч подкрадывается к лицу, как игривый котенок к блюдечку с молоком. Чуть тронул мягкой лапкой веки, они задрожали. Открыла глаза и тут же закрыла. Виски сдавило словно тисками. Больно.
— Тошнит…
Прямо над ней чье-то лицо, все расплывается, как в тумане. Сделала усилие, моргнула несколько раз: мужчина в белом халате, седой ежик волос, лицо в морщинах, внимательно смотрит на нее через очки в желтой металлической оправе.
— У тебя, милая моя, небольшое сотрясеньице мозга. И шейные позвонки от удара чуть-чуть сместились. Помнишь что-нибудь?
«Небольшое», «чуть-чуть»… Все они так говорят. По ее самочувствию не скажешь, что чуть-чуть. Конец света. Лучше умереть, чем так страдать!
— Я? Да…
«…Что нежной страстью…»
— Из милиции тобой уже интересовались. Но я сказал: «Ни-ни».
— Из милиции?
— Значит, не помнишь.
Пожилой врач посмотрел на нее пристально и замялся. Она поняла эту паузу: говорить или не говорить? «…Что нежной…» Вертится в голове беспрестанно и все тут. Может быть, это безумие? «…Что нежной страстью…» Господи, что было-то до нее, до этой страсти?
— Ну, лежи тогда, отдыхай, скоро из реанимации в общую палату переведем, — вздохнул врач, и она поняла, что его выбор: не говорить.
— Постойте.
Он задержался в дверях, посмотрел на нее нерешительно.
— Э-э-э… А, может быть, не стоит волноваться? Отдыхайте.
Все правильно: только истерик ему не хватало. Он хирург, не психотерапевт.
— Я хочу знать.
— Э-э-э…
— Что с мужем?
— Здесь он. В реанимации.
Она вспомнила наконец все, что было до того, как ария, исполняемая популярным певцом, оборвалась на слове «окован». Работала магнитола. Она слушала музыку, чтобы хоть чем-то себя занять. И тут… Удар сзади в их «Жигули», стоявшие на шоссе с включенным аварийным сигналом. И знак выставлен сзади, метрах в двух. Машина заглохла. Он пытался ее починить. Она не видела мужа за поднятым капотом машины. Значит, вся сила удара другой машины пришлась на него. В реанимации…

Наталья Андреева «Я стану тобой»

Двое мужчин в белых халатах приникли к монитору. На экране они видели больничную палату, а точнее, полностью изолированный бокс, где находился лишь один, но такой важный для них пациент. Стены старого, еще дореволюционной постройки здания, пережившего свое второе рождение после капитального ремонта, были толстенные, плохо пропускали звук, узкие окна забраны решетками. Уже не один десяток лет здесь находилась психиатрическая больница, а раньше был купеческий особняк. Его первый хозяин, заказавший архитектору этот проект, прослыл человеком чрезвычайно удачливым в делах, он был владельцем огромного состояния, но со странностями. А под конец жизни и вовсе выжил из ума, отгрохав себе по сути крепость вдали от города, от людей, с окнами, похожими на бойницы, словно в ожидании длительной осады. Сумасшедший миллионщик бродил по огромному дому, повсюду зажигая свет, и искал подосланных сыновьями убийц. Наследники же избегали здесь появляться, особняк отца внушал им ужас и представлялся мрачной тюрьмой, где была добровольно заперта его страдающая душа. Предначертание свершилось: теперь эти стены стали тюрьмой для десятков людей, страдающих психическими расстройствами.
Этого пациента держали отдельно от других, и за ним велось круглосуточное наблюдение. Один из врачей, замерших у монитора, был только что назначен главным врачом больницы, другой – заведующим отделением.
Мужчина, на которого они смотрели не отрываясь, словно что-то почувствовал. Он был высокий, темноволосый и статный, но с таким усталым, измученным лицом, что невольно вызывал жалость. Пациент вдруг лег на кровать, подтянул колени к груди, скрючился, закрыл глаза и замер. Прошло минут пять, наблюдатели терпеливо ждали. Мужчина не двигался и не открывал глаз. Время тянулось медленно. Еще несколько минут гнетущей тишины, и все то же. Лежащий на кровати не подавал признаков жизни. Тот, что постарше, новоиспеченный главврач, разочарованно вздохнул и повернулся к своему молодому коллеге:
– Что скажешь, Миша?
– Состояние стабильное. Не буянит, не требует адвоката. Послушно принимает все назначенные лекарства. Хотя с этим надо завязывать, иначе мы его потеряем.
– А есть шанс?
– Шанс всегда есть.
– Так работать надо!
– А мы и работаем, – пожал плечами Миша. – Делаем все, что можем, но случай весьма сложный. Он не простой пациент, сами знаете. Прекрасно знаком с нашими методами работы, все наши ходы просчитывает, смотрит мне в глаза и будто насквозь видит. Иногда мне даже кажется, что он только прикидывается сумасшедшим.

Наталья Андреева «Я садовником родился»

Алексей Леонидов проснулся в это утро со светлым чувством в душе: выходной. Он сладко потянулся, глянул в окно, отметил грозные ряды туч, выстраивающихся для парадного марша под аккомпанемент свистящего ледяного ветра, и натянул до самого носа одеяло. Удовлетворенно вздохнул и прислушался. Раздался плач маленькой дочки. Потом девятилетний Сережа плюхнулся рядом на диван и стал расставлять на шахматной доске крохотные фигурки с магнитами:
— Сыграем?
И, усевшись поудобнее, сделал первый ход.
Леонидов рассеянно передвинул в ответ черную пешку. Жена Александра мелькнула в комнате, перебросила леонидовские джинсы с пола на кресло, швырнула в мужа грязным носком, мол, трудно, что ли в ванную отнести, взяла чистые детские колготки с гладильной доски и, походя, обронила:
— Один в тренировочных штанах на чистое белье лезет, другой вообще не знает, где у него лежат эти самые штаны.
— Где? – лениво спросил Леонидов и зевнул: выходной.
— Я вам всем не нянька. У меня маленький ребенок голодный, — и Александра исчезла, а плач девочки вскоре затих. «Где ты, любовь?» – подумал Леонидов и подмигнул Сережке.
Потом он нехотя поднялся, нашел все-таки спортивные штаны под ворохом женских и детских тряпок и побрел на кухню за утренней чашкой кофе. Маленькая Ксюша приоткрыла рот при виде папы, который был в ее жизни явлением редким: уходил, когда она еще спала, приходил, когда уже спала. Александра воспользовалась моментом и сунула девочке в рот полную ложку каши. Ксюша задумчиво сглотнула.
— У-тю-тю, — сказал ей Леонидов, пальцами левой руки сделав козу. И девочка совершенно неожиданно заревела.
«Выходной», — грустно подумал Леонидов.
— Ребенок совсем не знает папу, — констатировала Александра, успокаивая плачущую дочку.
— Я работаю, — заметил Леонидов.
— Но сегодня у тебя выходной, — внимательно посмотрела на него жена.
— И что? – сразу насторожился он.
— Пойди, погуляй с ребенком.
— С одним? – уточнил Алексей.
— Леша, будь человеком! У тебя работа, но и я тоже устаю. За Ксюшкой нужен глаз да глаз, она всякую чепуху в рот тащит и забирается на все, на что только можно забраться. Вчера, (представляешь!), выдвинула лесенкой ящики платяного шкафа и по ним добралась до самого верха!
— Скалолазка ты моя, — умилился Леонидов, с гордостью посмотрев на дочку. – Умница.
— Вот и пойди, покатай эту умницу в коляске вокруг дома. А я пока сделаю в доме уборку, и, может быть, успею сходить в магазин. Одна.
Выволакивая через полчаса из подъезда прогулочную коляску, Леонидов уже с тоской подумал: «Выходной». Погода на улице к прогулкам не слишком располагала. В самом начале февраля, когда вовсю положено трещать зимним морозам, вдруг все растаяло, и с крыш посыпалась такая звонкая капель, какая бывает только в марте. Но это был не март, еще февраль, и ветер дул такой холодный и сильный, что Леонидов застегнул куртку до самого верха и пожалел, что надел под нее только один тонкий свитер. Коляску с девочкой он развернул против ветра и поволок ее за собой, продвигаясь вперед медленными шагами.

Наталья Андреева «Новое платье королевы = Эскорт»

Народу на перроне было мало, высокая шатенка в старом полушубке постоянно оглядывалась и не выпускала из рук чемодан. Поезд опаздывал, как, впрочем, и всегда. Девушка косилась на группку крикливых женщин с огромными клетчатыми сумками в руках, прикидывая, кто же из них окажется ее соседкой по купе. Сумки были пусты, женщины ехали в Москву, на Черкизовский рынок, за товаром. Всех их в городке хорошо знали, на рынок‑то хоть раз в неделю ходит каждый. Для женщин с огромными сумками поездка в Москву была делом привычным. Шатенка же боялась и предстоящей дороги, и шумных попутчиц, и туманного будущего, в котором не было ей обещано ни жилья, ни денег, ни работы. Но еще больше боялась, что скоро настанет весна, вместе с ней придет ожидание праздника и опять обманет. А потом наступит долгожданное лето и пролетит в одно мгновение. И снова осень, дождь, слякоть, тоска, и наконец опять — долгая, холодная зима. И — ничего. Год прошел, как сон пустой.
Девушка невольно содрогнулась. Что хуже? Неизвестность или расписанная на много лет вперед унылая, скучная жизнь? Гудок тепловоза. Наконец‑то поезд! Ее никто не хватился. Все на работе, она оставила на столе записку. Чтоб не искали. Деньги в доме были, хватило на билет до Москвы. Она рассчитывала, что хватит и на первое время. На скромное жилье и простую еду, пока не найдет работу. Но как же страшно, боже ты мой! Как же страшно… Ехать в никуда.
Войдя в тамбур, она еще раз оглянулась: а может, вернуться? Никто ничего не узнает. Сдать билет, порвать записку. Поддавшись порыву, девушка шагнула было назад — но уже напирали женщины с сумками, проталкивая ее в вагон. Поезд не задержался на маленькой станции. Минута — и перрон поплыл назад; выйти шатенка не успела. Она испуганно огляделась. Вагон чистенький, хотя и старый. Безликие двери купе. Какое же из них ее?
— Девушка, одеяло брать будете?
— А что, у вас холодно? — испуганно спросила она. Вдруг захотелось домой. Пусть однообразно, скучно. Зато тепло.
— Я вообще‑то топлю, — буркнула проводница и посмотрела на девушку с неприязнью. На студентку не похожа, студенты еще не возвращаются с каникул обратно в Москву. Чего этой‑то там делать? Болтаться по вокзалам в поисках хоть какого‑нибудь заработка? Хотя одета прилично, лицо не накрашено. Проводница сжалилась:
— Ну, чего стоишь? В купе заходи. Билет‑то есть у тебя?
— Да, конечно. — Девушка поспешно полезла в сумочку искать билет.
Проводница внимательно осмотрела проездной документ и кивнула: проходи. Буркнула: второе купе. Девушка нерешительно дернула за ручку. То ли заело, то ли заперто.
— Не заперто, войдите! Дергайте сильней, — раздалось из‑за двери.
Шатенка сильнее потянула за ручку и, справившись наконец с дверью, вошла в купе. Где увидела два таких же испуганных глаза и светлую челку над ними.

Наталья Андреева «Шутка»

Быстрее, быстрее! Шевелитесь, мальчики! — покрикивала на ребят с тяжелыми деревянными щитами в руках девочка, блестя сердитыми серыми глазами.
Ее одноклассницы в белых фартучках скромно стояли поодаль, кружком, и тихонько хихикали. Высокий мальчик, веснушчатый, длиннорукий, пытался пристроить свой плакат на самый верх, где торчали три больших ржавых гвоздя.
— Да не туда, тупой! Этот третьим, ты что, совсем ничего не соображаешь?
— Да я…
— Сейчас звонок будет, — оборвала его сероглазая. — Повесили быстренько, и все разошлись за свои парты.
Мальчишки засуетились и наконец пристроили щиты на положенные места. Вернее, совсем на неположенные. Раньше плакаты в кабинете истории висели в надлежащем порядке: от первобытнообщинного строя, минуя рабовладельческий и капиталистический, через социализм, вперед, к коммунизму. По восходящей, как и полагается. Путь человечества по ступенькам общественных формаций наверх, к светлому будущему. Но Людочка Сальникова просто обожала розыгрыши. Она решила сделать учительнице сюрприз. Теперь коммунизм оказался где-то внизу, у пола, а на высшей ступени развития общества, почти под потолком, вокруг костра сидели люди в звериных шкурах. Они прекрасно себя чувствовали, обгладывая огромные кости, и снисходительно посматривали на соседнюю картинку, где негры в цепях вращали огромный деревянный ворот.
Людочка довольно оглядела плакат «Социализм», находящийся как раз на уровне ее очаровательного вздернутого носика. «Кто не работает, тот не ест!» Как же! Людочкина мама давно уже нигде не работала, но очень хорошо и много кушала и процесс этот любила, поэтому каждый день со вкусом составляла для домработницы особое меню. Отдельные диетические блюда для страдающего язвой желудка папы Михаила Федоровича, деликатесы для себя самой, мамы Серафимы Евгеньевны, и особый стол для единственной дочки Людочки, с продуктами, богатыми витаминами и кальцием. Ребенку надо расти.
Ребенок меж тем таскал тайком копченую колбасу из холодильника и подстраивал учителям разные пакости. Авторитет Людочки в классе был высок. И учителя, и одноклассники твердо знали одно: Людочке Сальниковой все сойдет с рук. Папа не допустит скандала. Вызовет к себе в кабинет директора школы и разъяснит ему, что ребенку надо расти. А значит, проказничать. Познавать окружающий мир, пробуя его на прочность.
Шутка с плакатами показалась Людочке очень удачной. Весь урок она ерзала на стуле и ждала, когда же учительница заметит непорядок на стене. Класс гудел, пересмеиваясь и обмениваясь записочками. Но историчка, видимо, была поглощена другими заботами. Богатого папы у нее не было, а работяга-муж в очередной раз запил. И она весь урок напряженно думала о том, где бы перехватить денег до зарплаты. Разочарованная Людочка после звонка покинула кабинет истории, поджав губки. Подружки то и дело толкали ее в спину:
— Может, сказать, а? Людочка? Может, сказать?