Архив для категории: Триллер

Сергей Зверев «Тень убитого врага»

Два человека, предвкушая богатый улов, шли через лес, еще полный прохладным утренним туманом, едва-едва начинавшим рассеиваться, чтобы через час-другой исчезнуть без следа. Чистейший лесной воздух, густой и свежий, заставлял их дышать глубже, пробуждал смутные ассоциации, связанные с чем-то давным-давно как будто позабытым…
Первый мужчина сделал глубокий вдох – и вдруг замер.
– Б-блин! Ты чего?! – чуть не натолкнулся на него второй.
– Тихо. Ты ничего не чуешь? – предостерегающе поднял руку первый.
– Да вроде нет… А что такое?
– Запах.
Второй тоже глубоко вдохнул и произнес:
– Да-а… Тухлятиной какой-то тянет.
– Нет, брат. Здесь, похоже, дело серьезнее, – покачал головой первый мужчина. В свое время он прошел Афган, и запах этот кое-что ему напомнил. – Постой, – сказал он и свернул с тропы в подлесок.
Второй последовал за ним, брезгливо фыркая:
– Ф-фу… Ну и вонь! Ну куда тебя несет… – В голосе его уже чувствовался испуг.
– Вот оно, – остановившись, кивнул на кусты первый.
Второй почувствовал, как сердце его забилось сильно и тревожно, а в горле мгновенно пересохло. Дурной запах едва не валил с ног, но он, преодолевая робость, выглянул из-за плеча первого…
Из густых зарослей кустарника торчала человеческая рука.
– Вот и порыбачили, – тихо проговорил первый. – Ну что, звони, вызывай ментов… или, как они там сейчас, полиция, что ли…
– А может, – робко возразил второй, – того… ничего не видели, не слышали…
– Следы уже не спрячешь… Звони, – решительно ответил первый мужчина.

Прицел поймал человеческую фигуру, охватил ее и повел – не выпуская и не вздрагивая. Других фигур рядом не было, ничто не перекрывало обзор, и палец левой руки мягко, без малейшего рывка, лег на спусковой крючок, начал плавный нажим…
Есть! Цель поражена.
Как раз вовремя – у входа в супермаркет всегда толчея, фигура быстро смешалась с другими и через секунду канула в большой двустворчатой двери.
Целившийся довольно усмехнулся: глазомер его не обманул и имитация выстрела прошла успешно.
Его худощавое, с резкими чертами лицо слегка смягчилось, а взгляд, невыносимо острый в момент прицеливания, словно расплылся, возвращая хозяину, сидевшему за рулем темно-синего «Рено», нормальное отношение к миру.
В зеркале заднего вида он краем глаза уловил движение и чуть повернул голову – ага, коллеги пожаловали!
«Приора» цвета «мокрый асфальт» с желтым фонарем на крыше подлетела пулей, взвизгнула тормозами, ее передний бампер замер в дециметре от заднего бампера «Рено». Молодо-зелено! – качнул головой водитель.
Из «Приоры» выбрался паренек лет двадцати, страшно гордый своим лихачеством.
– Здорово, Колян!
«Черт возьми, какой я ему Колян?! В отцы гожусь, а тут на тебе…
А хотя, если подумать, кто ты такой, и как тебя звать? Наемный водила, холуй по вызову. И возраст тут совсем не почесть, даже наоборот. До зрелых лет дожил, а все баранку крутишь – ну, и кто ж ты такой после этого? Колян и есть, без отчества».
– Привет, – дежурно улыбнувшись, пожал протянутую руку Николай.
– Отдыхаем?
– Да ненадолго, я думаю. Сейчас кто-нибудь выйдет. – И Коля кивнул на дверь супермаркета.
Молодой цыкнул длинной струей слюны сквозь зубы.
– Это точно. Я вон в соседнем квартале клиента скинул – и сразу сюда. Тут-то уж пустым не останусь.
– Совершенно верно, – механически ответил Николай, задумавшись о чем-то своем.
– Слышь… – протянул парень, с интересом взглянув на него, – я давно… ну, то есть не давно, а вообще хотел тебя спросить: а ты раньше кем был? Ну не всю ведь жизнь ты в таксерах, правильно?
– А зачем тебе это? – спросил Николай, не поднимая глаз, и от тона, каким был задан этот вопрос, юноше словно наждаком по душе провели.
– Да нет! – смутился он и неловко соврал: – Это я так. Ну… интересно просто! Да я у всех спрашиваю из интереса.
Николаю не составило бы труда сочинить какую угодно легенду… да мутить мозги наивному юнцу не хотелось. А правды не скажешь. Он приготовился уже ответить что-нибудь правдоподобное, как…
Как на крыльцо универсама вышла молодая светловолосая женщина с мальчишкой лет десяти.
Мама и сын были одеты дорого и со вкусом – высший класс общества, видно сразу. Незримая аура этого класса чувствовалась и в ухоженности обоих, и в выражениях лиц, и в изысканно-небрежной прическе, и в безупречном педикюре мадам… Красивое, с классически-правильными чертами лицо женщины казалось надменным и печальным – лицо уставшей королевы. Ну а мальчишка, соответственно, – маленький принц.
– О-о, смотри какая! А между прочим, она такси ищет, я точно говорю, – тут же отреагировал молодой таксист и предложил: – Ну, Коль, давай!
Но Коля стремительно выскочил из машины.
– Нет, брат, лучше ты. Я… у меня сигареты кончились, а эта фифа ведь начнет нос воротить: простите, вы могли бы не курить?.. Знаю я таких. Ну ее в баню! Давай вези, а я в ларек, за куревом. – И исчез в небольшом скверике, за которым находился павильон автобусной остановки.

Богомил Районов «Тайфуны с ласковыми именами»

Прошло 14 дней и однажды утром произошло что-то необычное. Зазвонил мой дверной звонок. Не задняя дверь, где мои поставщики принести в бакалее, и главный вход. Когда я лицом к лицу с молодой леди. Не думайте, что речь идет о самке типа Голливуда, появление которого лишает героя разума. Дама без каких-либо отличительных черт — словом, тех, кого вы на улице, наблюдая за внешний вид. Средняя высота, строгий серый костюм, и, казалось, не слишком интересное лицо, частично скрытое за большие солнцезащитные очки с дымчатыми линзами.
— ‘Ве приходят о квартире, прозаической отчетов посетителя.
— Какой дом?
— Тот, который вы снимаете.
— У меня нет такого голоса в ответ.
— Классифицирован?
Ох, и объявление … Я просто забыл удалить его, — я оправдан, вспоминая визитную карточку при входе в сад, который я должен был очистить.
— Может быть, вы знаете, где еще есть свободное жилье? — Продолжает леди.
— Нет, к сожалению. Передан в соседнем доме, но теперь это принято.
Странно … А мне сказали, там много свободных квартир и вы можете получить
вид на жительство в Болгарии.

Я понятия не имею … Вполне возможно, — сердито воспевания я, взглянув на часы.

Наконец она кивает мне и идет на красный «Volkswagen», стоит у ворот.

На следующее утро также начинается необычно. Звоните еще раз — не с передней и задней. Опять ко мне дама растет, и я не сразу понял, что это вчерашний посетитель. Пастель фиолетовое платье из богатой шерстяной ткани плотно облегает ее фигуру, лестно ее силуэт и щедрую форму бюста. Лицом сегодня без выкуриваемых стекол в виде мотылька, сияющее в очаровательной улыбкой. Улыбка сочные губы и карие глаза под тенистым ресницах.

 

 

Дарья Дезомбре «Портрет мертвой натурщицы»

Лет в пятнадцать он вытянулся, раздались плечи: результат почти ежедневного посещения бассейна. Это мама купила абонемент в подарок на Новый год — чем хуже она себя чувствовала, тем больше тряслась над его здоровьем. Маме было приятно, и он постепенно втянулся: в школе нагрузка была слабой, основная жизнь проходила в «художке» и вот в этих кафельных стенах, гулко отражающих звук.
Рассекая воду, он ни о чем не думал, даже не включал «музыку волн», как он ее называл. Только плыл вперед, как можно быстрее, потом отталкивался с силой от бортика и так же стремительно, почти не пеня воду, двигался ровными сажёнками в обратном направлении. Он незаметно изменился — даже двигаться начал иначе: пластика стала хищной, гибкой. Волосы он стриг редко, и они падали темной массой на глаза, губы почти всегда чуть изгибались в полуулыбке. Что-то вроде нервного тика, но в сочетании с недобрым взглядом… Так в узком лице обозначилось явное несоответствие, сбой, который притягивал девочек словно магнит. Сам того не желая, он слыл в старших классах байроническим героем. Но имиджем своим не пользовался, напротив: с хмурой неприязнью на глазах у влюбленных особ выбрасывал их записки, на школьные дискотеки не ходил, избегал квартирных тусовок. Между домом, где он, не останавливаясь, рисовал, и бассейном, в чью хлористую воду выбрасывал всю черную, накопившуюся за день энергию, промежутка на школьные романы не оставалось в любом случае.
Этот аргумент — нет времени! — он предъявлял своей матери еще многие годы, когда та робко пыталась интересоваться его личной жизнью. Правда же, как оно часто и бывает, скрывалась за плотным расписанием, юношеской острой половой гиперактивностью, детскими воспоминаниями. Правда была — в страхе. А страх — эмоция базисная, анализу поддающаяся с трудом.
Впрочем, однажды ему показалось, что он от него излечился.
В ту осень мать вновь слегла с рецидивом, и он бегал по всему городу в поисках нужных лекарств, потом на рынок за овощами — и снова домой: варить, процеживать, разливать по банкам — и опять в больницу. Где-то: то ли на рынке, вавилонском скопище, то ли в давильне московского метро, он подцепил какую-то особенно злостную простуду, которая свалила его, здорового парня, за полдня. Он добрел до квартиры и чуть не упал в обморок прямо в прихожей. Немного отлежавшись, позвонил материной ближайшей подруге с просьбой навестить завтра ее в больнице: поднять настроение и привезти недостающие, но уже закупленные им лекарства.
Подруга поохала: и над матерью, никому, по обыкновению своему, не сообщившей о возвращении своего недуга, и над мальчиком, разболевшимся от переживаний и не по возрасту свалившихся на него забот. Не слушая возражений, она обещала приехать тем же вечером после работы к нему, а назавтра с утра отправиться в больницу. У него не было сил спорить. Он заварил себе чаю с медом, но не выпил, потому что от слабости не мог даже сесть на подушках.
Разбудил его безнадежный, непрерывный звонок в дверь: видно, бедная женщина уже с полчаса стояла под дверью. Он, покачиваясь, пошел открывать и, только пропуская ее в квартиру, понял, что стоит перед ней в одних несвежих трикотажных трусах. Но она и виду не подала: сразу погнала его обратно в постель: «Иди ложись, без тебя уж как-нибудь разберусь!» Прошла на кухню — он некоторое время прислушивался к хлопкам дверцы холодильника и стуку ножа, но потом опять провалился в ватную глухую муть.
Проснулся он от того, что кто-то тихонько тряс его за плечо: «Поешь, дорогой!» Она принесла поднос с тарелкой бульона, в глубине которого угадывалась мелко порезанная курица и кругляши веселой морковки. Рядом лежал кусок свежего хлеба, щедро намазанный маслом, и антигриппин в аптечных восковых папильотках. Он честно открыл рот, она высыпала горький порошок на язык и дала запить его обжигающим бульоном.
Мальчик попытался приподняться и протестовать — но женщина только потрепала его по нестриженой голове, придвинулась поближе теплым боком: «Не глупи. Зачем тратить силы на ненужное!» И покормила его с ложки, давая изредка откусить от хлеба. Потом промокнула красные обветренные губы салфеткой, оправила подушку и снова исчезла, задернув шторы: «Спи! Проснешься, поставлю тебе горчичники…»
Проснулся он уже в первом часу: температура спала, и он вполне бодро дошел до сортира, а потом — влекомый теплым отблеском в глубине квартиры, до кухни.
Подруга мамы читала, разложив книжку, обернутую в газету, на клеенчатом столе, прямо под кругом уютного света. На самой маленькой конфорке тихо и явно давно кипел чайник, отчего в кухне было туманно от пара. И в теплом, влажном, как в тропиках, чуть радужном воздухе лицо подруги казалось мягким, ласковым, очень домашним. Она переоделась в материн халат, но тот явно был ей мал: ни верхние, ни нижние пуговицы не застегивались, и из-под фланели торчала розовая ацетатная комбинация в крупных кружевах. А из самой комбинации, как взошедшее тесто в кастрюле, выглядывала огромная мягкая грудь. Мальчик сглотнул: он никогда раньше не замечал этих анатомических особенностей у материных подруг. А та скосила глаз на трикотажное изделие у него на чреслах и сдержала улыбку.
— Пойдем, — поднялась она из-за стола, — поставлю тебе горчичников.

Александр Варго «Альфа-самка»

Многие считают понедельник тяжелым днем, но Владимир Кузнецов не был согласен с подобным утверждением. Считаешь, что этот день для тебя будет трудным, – так обязательно и случится. Ибо не фиг ставить себе психологические установки, самовнушение – вещь заразная.
Сегодня он успел практически все, что запланировал, но небольшой сбой все же произошел. Последним пунктом в списке дел Владимира числился визит в магазин игрушек (Насте, его дочке, в это воскресенье должно было исполниться пять лет), но у его «Лексуса» неожиданно заклинила коробка передач.
«Вот попал», – отметил он, ругая себя за то, что в выходные не смог выкроить пару часов, чтобы отогнать автомобиль в ремонт. Ведь давно уже собирался!
После того как машину эвакуировали в сервис, он взглянул на часы. До закрытия детского торгового центра оставались считаные минуты. Владимир подумал о такси, после чего с неохотой был вынужден признать, что с покупкой подарка Настюше придется повременить. По крайней мере до завтра.
Ничего, все форс-мажоры предусмотреть нереально. Главное – не зацикливаться на эмоциях. Когда что-то идет вразрез с твоими планами, нужно вовремя принять единственно правильное решение и идти дальше.
К своим тридцати восьми годам Владимир имел все, о чем многие мужчины его возраста могли бы только мечтать. Работа в сфере пластической хирургии приносила ему хороший доход. Уютная, со вкусом обставленная квартира, загородный дом, строительство которого было закончено этим летом. И, конечно же, замечательная семья – обожаемые им жена Иринка и дочка Настюша. Точнее, Настеныш – так он ее любил называть. А скоро их семья пополнится еще одним человечком. При мысли об этом Владимир улыбнулся – он вспомнил, как Ира, задыхаясь от счастья, сообщила ему о беременности.
«Володя, этого малыша дарит нам Бог», – выпалила она, смахивая слезу. Он обнял ее, понимая правоту супруги – после рождения Насти все попытки зачать ребенка были, фигурально выражаясь, бесплодными. А Владимир всегда мечтал о сыне. И когда УЗИ подтвердило, что на свет появится мальчик, счастью его не было предела.
Поразмыслив, Владимир решил не брать такси, тем более что до дома оставалось не более трех кварталов. В конце концов, вечерняя ходьба весьма полезна, учитывая, что он и так не особенно балует свое тело физическими нагрузками.
Кузнецов спустился в подземный переход. Он был почти пустым, не считая нищего побирушки, который сидел в груде тряпья, прислонившись к стене. Владимир инстинктивно ускорил шаг – он презирал бомжей и прочих асоциальных личностей, хотя и не любил затрагивать эту тему. Будучи твердо убежденным, что каждый в своей жизни получает по заслугам, он никогда не подавал милостыню.
Поравнявшись с бродягой, он все же не удержался и скосил глаза, к своему внезапному удивлению заметив, как из тряпья выглянула детская головка.
Ребенок. Лет пять-шесть. Мальчик?
Владимир замешкался. Нищий хрипло закашлялся и приоткрыл заплывшие глаза.
– Дай десятку, парень, – прокуренным голосом проговорил он. – Хоть засранную десятку.
– Иди работать, – машинально ответил Владимир. Он смотрел на малыша, кутавшегося в рванину. Боже, он же совсем кроха!
– Я угробил себе позвоночник на сраном заводе, – без каких-либо эмоций, отрепетированным тоном парировал забулдыга, отсекая тем самым любые необоснованные обвинения в свой адрес. Он поскреб заросший подбородок. – Я ведь не прошу у тебя ключи от твоей тачки.
– И на том спасибо, – усмехнулся Владимир, пряча в карман ключи от «Лексуса», которые он все это время машинально крутил в руке. Он не сводил глаз с ребенка. Громадные глаза малыша, в свою очередь, не отрывались от мужчины. Они были светло-голубыми, словно Бог, создавая эту кроху, передал его глазам частичку небесной лазури. Необычайно красивый цвет глаз резко контрастировал с чумазым худым личиком мальчугана.
Попрошайка продолжал что-то бубнить про урода-начальника и несовершенство пенсионной системы, смачно вплетая в свою речь непечатные выражения, но Владимир не слушал этот бред – его рука уже потянулась к борсетке.
– Купи что-нибудь своему сыну, – он положил перед нищим пятисотрублевую купюру. Бомж мгновенно умолк, изумленно таращась на деньги, словно незнакомец вытащил их не из борсетки, а как минимум из заднего прохода.
– Слышишь? Не пропивай все, – потребовал Владимир. Он еще раз взглянул на малыша. Тот полностью высвободил голову из-под рванья, и Кузнецов изумленно выдохнул. Теперь, когда он увидел волосы ребенка, стало ясно, что это девочка.
– Не пропью, – энергично закивал бомж, сграбастав купюру своей грязно-мозолистой лапой.
– Папа…
Владимир вздрогнул. Девочка с надеждой заглядывала ему в глаза.
Он повел плечом, словно стряхивая с себя вязкое оцепенение, и торопливо зашагал прочь.

Денис Белохвостов «Дон Кихот с «ядерным» чемоданчиком»

Ракеты Глебу нравились с самого раннего детства. Первую модель из бумаги он сделал еще учась в первом классе. Правда помогал ему в этом отец. Двигатели он смастерил из «быстрогорящей» целлулоидной пленки, свернув ее в трубочку и потом завернув в фольгу, выпрошенную на кухне у готовящей обед матери. В то время это был дефицит. Ракета естественно никуда не полетела, сгорев «на стартовой площадке» — песочнице в его дворе. Но Глеб навсегда запомнил свист «двигателей» и дым, вырывавшийся в первые секунды из ракеты. Когда во втором или третьем классе, точно он не помнил, учительница стала спрашивать детей кто кем хочет стать, он поднялся и гордо выпалил:
—Инженером-ракетчиком!
На фоне общих ответов других учеников типа «строителем», «водителем», это выглядело необычно и класс невольно затих. Но учительница продолжила опрос и спокойно Глеб сел на свое место. Отец и мать Глеба работали на оборонном предприятии, учительница знала это. В классном журнале, в графе «Место работы родителей» у Глеба стоял пресловутый П/Я(почтовый ящик) № ….. Поэтому ничего странного в том их сын хочет, как тогда писали в газетах «идти по стопам родителей» она не усмотрела.
А в четвертом классе Глеб пошел в технический кружок. Он записался туда сразу как только узнал, что там делают модели ракет. У него самого пока мало что получалось, все сделанные им ракеты или взрывались прямо на старте или дымили и никуда не летели. Несмотря на то, что в качестве начинки для двигателей он пытался использовать все: от охотничьего пороха, «разбавленного» селитрой, до целлулоидной стружки. Только один раз ракета поднялась в воздух на несколько метров, и отклонившись в сторону, застряла в ветвях старого дерева. Глеб чуть не плакал. Не будь этого дуба, может ракета взлетела бы выше. В техническом кружке он впервые сделал ракету, которая полетела. И полетела высоко. Глеб с восторгом смотрел как она стремительно рванула вверх, превратившись в маленькую точку. Потом раскрылся парашют и модель плавно опустилась на землю. Прозанимавшись в кружке два года, он не только многое усовершенствовал в моделях ракет, которые там изготавливали, но и пытался экспериментировать. Сделал двухступенчатую ракету, которая летала раза в полтора выше обычной, смастерил дистанционный электрозапал, для зажигания двигателей, работающий на батарейках. До него в кружке пользовались самодельными фитилями. Но преподаватель, который занимался с детьми, не был рад инициативе нового ученика, в основном он учил ребят работать на станках, а модели ракет служили лишь своеобразной «приманкой» для вновь приходящих. Корпус склеивался из бумаги, в качестве двигателя использовалась охотничья гильза, набитая самодельным порохом. Когда Глеб предложил сконструировать модель побольше — около метра высотой и с несколькими двигателями, преподаватель категорически запретил ему это делать. Глеб обиделся, но не подал вида, он многому научится за время работы там, в том числе подчерпнул знания о металлах, и как их обрабатывать на станках, получая из заготовки нужную деталь. Глебу стало неинтересно в техническом кружке и он ушел оттуда. Но мечтать о том как бы сделать большую ракету не прекратил.
Он часто брал в отцовской библиотеке книжку по баллистике. В тексте и формулах он естественно ничего не понимал, но там были фотографии запусков настоящих военных ракет. Он мог часами листать ее и смотреть на фотографии, где из шахт или из воды вырывались в небо мощные монстры войны.
В начале шестого класса отец впервые взял его с собой на работу. Точнее Глеб упросил его об этом под предлогом, что все одноклассники уже побывали на работе у родителей, а он — нет. Отец сначала отнекивался, постоянно повторяя, что у них режимный объект, но потом пообещал попробовать сделать так чтобы Глеба пропустили через проходную. Это оказалось гораздо легче, чем он предполагал. Волновался больше всего отец, объясняя вахтерше, что мальчику надо пройти с ним, потому что сегодня его не с кем оставить. Та только улыбнулась и сказала:
—Да проходите, что я сама не знаю, как это когда ребенок без присмотра.
Так Глеб попал на оборонный завод.
На этом заводе делали и испытывали третьи ступени настоящих ракет для вывода спутников на орбиту. Глеб с интересом и каким-то внутренним трепетом смотрел на дюзы, переплетение металлических и резиновых трубок и множество других, непонятных для него узлов, когда отец показывал ему цех окончательной сборки. Сам отец работал в Вычислительном Центре, занимаясь прочностными расчетами и имитацией испытаний готовых двигателей. Он с воодушевлением показал и рассказал Глебу об устройстве ЭВМ — больших шкафов с микросхемами и постоянно крутящимися наверху вентиляторами. Объясняя что значат появляющиеся на мониторе маленькие зеленых цифры и латинских буквы. Глеб мало что понял, но ЭВМ ему понравилась, особенно когда отец запустил игру, где надо было из квадратиков, соединенных как придется, собирать целые строки. Отец хотел показать Глебу еще много чего на его взгляд интересного, но зазвонил телефон, и после недолгого разговора, отец вздохнул и пожав плечами, позвал Глеба, сидящего за монитором. Отцу надо было браться за срочную работу и времени дальше заниматься с сыном у него не оставалось. Но зная его мальчишескую страсть к разным железкам и понимая, что в отделе Глеб начнет скучать и отвлекать других сотрудников от работы, отец отвел его на свалку завода, куда свозились все бракованные или не прошедшие испытания узлы и детали.
—Ты поиграй там пока, — пояснил он ведя сына по огромной территории к свалке, — можешь крутить и отворачивать все что хочешь. Там работает мой хороший знакомый Иван Дмитриевич, а в пять часов я за тобой зайду. Извини, но сейчас конец квартала и испытания обязательно надо завершить на этой неделе.

Елена Артамонова «Мой друг – вампир»

Я стояла посреди Воскресенского кладбища. Кроме меня, здесь не было ни одной живой души, а бесчисленные могилы вокруг давно опустели. Города мертвых на всей планете оказались покинуты их обитателями. Оставив тихие подземные дома, мертвецы странствовали по Земле, заглядывали в людские жилища и уводили за собой живых… Должно быть, это они привели меня сюда. Я хотела бежать прочь, к маячившему за церквушкой выходу с погоста, но ноги будто вросли в землю, уподобившись корням дерева. Страшные существа, некогда бывшие людьми, окружили меня и повели к свежевырытой могиле.
– Я не хочу, я живая! – слова застревали в горле, язык не повиновался. – Живая! Живая…
– Мертвые хоронят живых, смерть стала жизнью, а жизнь – смертью, – звучал в ушах леденящий душу нечеловеческий голос.
Иссохшие руки толкали меня к глинистой, прихваченной легким морозцем насыпи. За ней открывалась бездонная черная яма.
– Нет!
Надо было во что бы тo ни стало избавиться от наваждения, проснуться, но силы уже покидали меня, а черная пасть могилы зияла у самых ног…
Резкий хруст веток ворвался в сон и разбил его оковы. Еще не веря своему счастью, я открыла глаза. До рассвета было далеко. За окошком на фоне темного неба чернели причудливо изогнутые силуэты старых яблонь. Страх отступил. Если подумать, это был всего лишь заурядный кошмар, уже не в первый раз посещавший мою бедную голову. Я повернулась на другой бок, расслабилась и попыталась заснуть.
Шум за окошком усиливался, и от него уже не удавалось спрятаться под подушкой. Приглушенный крик окончательно прогнал дремоту. Судя по доносившимся с улицы звукам, в нашем саду происходила самая настоящая драка. Наверное, надо было разбудить маму, спящую в другом конце дома, но пока я раздумывала о дальнейших действиях, за окном раздались приглушенные голоса.
– Где он? – вопрошал злобный мужской голос. – Последний раз спрашиваю, где он?
Выбравшись из постели, я подкралась к окну, но, сколько ни всматривалась в темноту, так ничего и не разглядела.
– Отвечай! – От звуков увесистых ударов по моей спине побежали мурашки. – Ну!
– Оркус, я скорее умру, чем расскажу, где он.
– Он где-то близко, – вновь заговорил злодей, носивший странное имя Оркус. – Еще пару часов назад он был с тобой. Мы найдем его и без подсказок. Если не этой ночью, так следующей. А вот твое время, красавчик, истекает. Признание позволит тебе умереть легко.
– Нет…
Вновь послышались пугающие звуки ударов, невнятное бормотание и ругань. Я стояла у окна в полной растерянности. Кроме нас с мамой, в доме никого не было, а в мамином мобильнике, как назло, вечером сели батарейки. В саду хозяйничала целая банда, и, похоже, мне следовало беспокоиться больше о собственной безопасности, нежели о спасении незнакомого парня.
– Ты умрешь на рассвете! – донеслось из-за окна, сквозь кусты поволокли тяжелое тело, а потом все стихло.
Светящиеся цифры электронного будильника показывали без четверти два. Я легла на кровать, закинула руки за голову и уставилась в темный потолок. Заснуть после всего происшедшего было совершенно невозможно. Хотелось отменить намеченную на утро прогулку, но это означало бы подвести Таню Панкратову, которую днем раньше с большим трудам удалось уговорить составить мне компанию. Панкратова любила поспать, и подняться до рассвета было для нее настоящим подвигом.

Елена Вадимовна Артамонова «И снова пятница, тринадцатое…»

Эта леденящая кровь история началась в пятницу, тринадцатого мая 200… года. Для значительной части населения небольшого провинциального городка роковое совпадение числа и дня недели не представлялось сколь-либо значительным событием, однако любители страшилок и ужастиков с самого утра ощущали неприятный холодок, ожидая от теплого весеннего денечка неприятных сюрпризов.
И неприятности не замедлили начаться. Первым звонком стала двойка по физике, которую Мила Китайгородцева получила совершенно неожиданно для себя самой. Она неплохо разбиралась в этом школьном предмете, но вдруг, выйдя к доске, начисто позабыла формулы, а все потому, что взгляд девочки оказался прикованным к висевшему на стене календарю, к цифре «13», выделенной яркой пластмассовой рамочкой. Все вокруг расплылось и стало туманным, лишь только страшная цифра выступила из этой мути, не увеличиваясь в размерах, но тем не менее заслоняя все поле зрения.
– Садись, Китайгородцева. Можешь больше ничего не говорить – вижу, к учебнику ты даже не притрагивалась.
Мила медленно проследовала к своему столу и невидящим взором уперлась в окошко. Там за стеклом пели птицы, распускалась молодая листва, синело чистое безоблачное небо. Природа не знает цифр, и роковая дата никак не может повлиять на нее, однако в мире людей все иначе…
Посмотрев на Милу, полноватую блондиночку с румяными, как у фарфоровой куклы, щеками и невинным взглядом голубых глаз, трудно было заподозрить, чем именно увлекалась девочка. А она обожала смотреть по телевизору всевозможные ужастики, до полночи читала мистические триллеры и страшилки. Вроде бы Мила и не верила во все эти глупости, но всякий раз, увидев на дороге черную кошку, не забывала трижды плюнуть через левое плечо, а строя какие-либо планы, обязательно стучала кулачком по дереву, боясь сглазить.
Сейчас зловещая цифра на календаре притягивала ее взгляд. Казалось, время застыло на месте, урок физики грозил растянуться до самого конца света, а необъяснимая тревога, гнездившаяся в душе Милы, становилась все сильнее и сильнее. Звонок полоснул по нервам, как бритва, заставив девочку вздрогнуть и выронить ручку из похолодевших пальцев. Машинально, как робот, она собрала тетради и нетвердым шагом двинулась из класса.
– Эй, Китайгородцева, чего киснешь?
К Миле подошел Толик Стоцкий – красивый рослый парень, о котором украдкой вздыхали девчонки-одноклассницы, мечтавшие о неких возвышенных романтических отношениях. Сам же Толик совершенно не обращал внимания на «барышень», был главным весельчаком в классе, любил приколы и розыгрыши, из-за чего его родители частенько встречались с завучем.
– Что? – вопрос Толика вернул Милу в реальный мир. – Я не кисну, просто настроение с утра не очень…
– Знаю-знаю, пятница, тринадцатое и все такое…
– При чем здесь это?
– А то неясно! Сегодня страшный день, с наступлением которого злобные призраки начинают просачиваться в нашу реальность, наводя ужас на живых.
Толик сделал страшное лицо, по всей видимости, намереваясь изобразить посланца загробного мира, но потом рассмеялся своей неудачной попытке и с ходу перешел к новейшим анекдотам, кои он услышал от соседа во время урока физики. Вскоре к окну, где стояли Китайгородцева и Стоцкий, подтянулось несколько человек – маленькая компания, которую, несмотря на несхожесть характеров, объединяла дружба, начавшаяся еще в первом классе. У подоконника собрались долговязая Татьяна Андреева, носившая темные прямые волосы и длинную челку, из-под которой на мир смотрели огромные темно-синие глаза, модница Регина Миронова, всеми силами пытавшаяся выглядеть старше своих лет, и щуплый очкарик Яша Абрамов, вечно разглядывавший что-то под ногами, а потому передвигавшийся в пространстве с вытянутой вперед шеей.

Елена Артамонова «Большая книга ужасов – 51»

Середина знойного, обжигающего июля ознаменовалась тем, что Китайгородцевы наконец-то закончили ремонт. Теперь, когда «стихийное бедствие» было позади, оставалось сделать совсем немного, чтобы придать квартире обжитой вид, – помыть окна. Эту ответственную миссию возложили на Милу.
Вооружившись ведерком и тряпкой, девочка принялась протирать забрызганные побелкой стекла. Конечно, в такой жаркий день она бы предпочла загорать на берегу реки или просто ничего не делать. Однако постепенно занятие это увлекло девчонку, и Миле понравилось, по ее же собственному выражению, «выявлять кристальную прозрачность стекла».
Сначала мир за окном застилали брызги побелки, отчего пейзаж напоминал выцветшую фотографию, затем полупрозрачные мыльные разводы размывали его контуры, а дальше пленка чистой воды превращала окно в иллюминатор подводной лодки. А уж когда с поверхности стекла исчезали остатки влаги, оно проявляло свою волшебную сущность. Всякий раз Мила останавливалась, как зачарованная смотрела сквозь прозрачное стекло в необыкновенно красочные, пронизанные солнечным светом заоконные дали. Странно, но тот же самый двор, очерченный рамой открытого окна, нисколечко не привлекал, напротив, казался таким обыденным и скучным.
Мила тут же решила, что вымытое до блеска стекло преображает мир, превращая его в волшебную картинку.
Удивленная девочка подошла к окну близко-близко, стараясь не замутнить своим дыханием прозрачную поверхность. Трудно сказать, что она хотела там рассмотреть.
За «волшебным» стеклом ее ждали – легкое, бледное отражение возникло на фоне пятиэтажек и пыльных тополей, приблизилось к Миле, внимательно заглянуло в лицо…
– Мила, обедать!
Наверное, во всем виновата жара. От изнуряющего зноя в голову полезли странные мысли и нелепые предположения. Вообще-то Мила старалась не думать о необычных свойствах «кристальной прозрачности стекла», но в голове все равно вертелся вопрос о том, что будет, если вымыть до блеска зеркало? Обычное стекло превращало двор в уголок фантастического мира, а зеркало… Что покажет зеркало, обретя кристальную прозрачность?
– Мила, ты не уснула? – донесся мамин голос. – Борщ остывает.
– Иду!
Девочка вымыла руки, завернула кран, вскользь посмотрела на свое отражение в зеркале и направилась на кухню. Но странное настроение не отпускало – во время обеда на фаянсе тарелок, стекле графина, глянцевой кожице яблок Миле не раз чудился едва различимый силуэт. Вообще-то это было ее собственное отражение, но девочке почему-то хотелось думать иначе.
Основная часть уборки была завершена, и Мила могла идти гулять. Однако вместо этого она вызвалась протереть большое зеркало, висевшее на стене прихожей.
– Я смотрю, ты втянулась, – заметила с удивлением мама.
– Хочется, чтобы все блестело.
– Если энтузиазм не иссякнет, протри еще хрусталики бра.
– Постараюсь.

Наталья Андреева «Стикс»

Первое, что он почувствовал, — идти больно. Голова гудела, но хуже этого был маленький камешек, попавший в ботинок. Небольшой, но очень острый кусочек асфальта. Он нагнулся, чтобы вытряхнуть досадную помеху, в глазах снова потемнело, пришлось присесть, и вдруг асфальт, еще не прогретый как следует утренним солнцем, шершаво коснулся щеки. Но сознание не потухло, как прежде, когда едва теплилось в нем тоненьким фитильком чадящей свечки, а вспыхнуло вдруг, словно костер, в который щедро плеснули из канистры бензина. Вспыхнуло, и все тело затопило новой, оглушающей болью. Он застонал, отполз на обочину, стал ощупывать себя.
Сначала голову. Огромная шишка на затылке, но болит уже не остро, а глухо, тупо. Боль уходящая, как от удара, не достигшего цели. Но тошнит. Сильно тошнит. Во рту кисло. Он сплюнул на дорогу, потом застонал от стыда. Показалось, что все это чужое: и дорога, и одежда, и боль, и тело. Руки-ноги были на месте, целые. Мимо проехала машина. Он понял, что никто не остановится, даже если лечь посреди дороги. Объедут. И не остановятся.
Впереди была только дорога. Полоса серого асфальта, посредине прочерченная белыми штрихами, а по обеим сторонам ее лес. Больше всего хотелось свернуть туда, в лес, лечь под одну из березок с гладкой, тонкой, как у красивой женщины, кожей, упереться взглядом в бездонное небо и вместе с облаками, белыми и стерильными, словно вата, отдаться ветру и уплыть, уплыть, уплыть…
Он знал только, что нельзя. Надо идти. Если жить, то идти. Если умереть, то туда, под белую березку. «Умереть», — подсказал измученный болью разум. «Жить», — выстрелило тело, и он поднялся и снова прилепился к дороге. Побрел.
Шел долго. Не думал ни о чем, потому что еще не ощущал себя, как человека с будущим и прошлым. Знал только, что он есть, он существует. Что были у него когда-то и папа, и мама, потому что другим путем нельзя появиться на свет. Имя было. Какое? Нет вариантов. Идти. А во рту по-прежнему кисло. Впереди дорога разветвлялась. Возле указателя с надписью, которую он пока не в состоянии был понять, сидела баба в телогрейке и цветастом платке. Перед ней стоял деревянный ящик, на ящике пластмассовые полуторалитровые бутылки с чем-то белым. Он догадался только, что это белое можно пить, и кислого во рту станет меньше. Может быть, пройдет совсем.
Когда он подошел, баба испуганно ойкнула. Отшатнулась, заблажила. Он схватил бутылку с белым, поднес ко рту, стал жадно глотать. Теплое, живое.
— Да что ж ты, паразит, делаешь-то!
Баба схватила с земли большую, сукастую палку, замахнулась. Он отнял бутылку ото рта, белое, теплое и живое пролилось на грудь, на грязную рубашку. «Молоко, — вспомнил он и счастливо засмеялся: — Молоко!»
— Вася! Василий! — взвизгнула баба.
Из кустов, что поодаль, застегивая на ходу штаны, бежал бородатый мужик и кричал слова, которые ему не понравились. Плохие слова, как мама говорила. Нельзя так. Плохо это. Нехорошо. Прижав к себе бутылку с молоком, он пошел прочь. Мужик же, добежав до бабы и ящика, остановился, стал оглядываться по сторонам. Мимо проехала машина, даже скорость не сбавила. Мужик неуверенно сказал:
— Може, больной? Блаженный? Ну, его, Нюра. Пусть идет.
— Милицию бы позвать! Глянь, какой чернявый! На цыгана похож, ворюга! У-у-у! Отродье!
— Какая тебе тут милиция? Вот поближе к столице подойдет, там его и завернут. Или в каталажку загребут, или в психушку. Глаза-то, какие, Нюрка, глянь! Психованный, точно.

Наталья Андреева «Любовь и смерть всегда вдвоем»

«…Что нежной страстью… как цепью я окован…»
— Ну, что, красавица, очнулась?
Попробовала открыть глаза. Боже! Оказывается, солнечный свет — это так больно! Яркий, ведь на улице весна. Зачем его впустили в больничную палату? Не место ему тут. Не место. Здесь болезни, страдания. Солнечный луч подкрадывается к лицу, как игривый котенок к блюдечку с молоком. Чуть тронул мягкой лапкой веки, они задрожали. Открыла глаза и тут же закрыла. Виски сдавило словно тисками. Больно.
— Тошнит…
Прямо над ней чье-то лицо, все расплывается, как в тумане. Сделала усилие, моргнула несколько раз: мужчина в белом халате, седой ежик волос, лицо в морщинах, внимательно смотрит на нее через очки в желтой металлической оправе.
— У тебя, милая моя, небольшое сотрясеньице мозга. И шейные позвонки от удара чуть-чуть сместились. Помнишь что-нибудь?
«Небольшое», «чуть-чуть»… Все они так говорят. По ее самочувствию не скажешь, что чуть-чуть. Конец света. Лучше умереть, чем так страдать!
— Я? Да…
«…Что нежной страстью…»
— Из милиции тобой уже интересовались. Но я сказал: «Ни-ни».
— Из милиции?
— Значит, не помнишь.
Пожилой врач посмотрел на нее пристально и замялся. Она поняла эту паузу: говорить или не говорить? «…Что нежной…» Вертится в голове беспрестанно и все тут. Может быть, это безумие? «…Что нежной страстью…» Господи, что было-то до нее, до этой страсти?
— Ну, лежи тогда, отдыхай, скоро из реанимации в общую палату переведем, — вздохнул врач, и она поняла, что его выбор: не говорить.
— Постойте.
Он задержался в дверях, посмотрел на нее нерешительно.
— Э-э-э… А, может быть, не стоит волноваться? Отдыхайте.
Все правильно: только истерик ему не хватало. Он хирург, не психотерапевт.
— Я хочу знать.
— Э-э-э…
— Что с мужем?
— Здесь он. В реанимации.
Она вспомнила наконец все, что было до того, как ария, исполняемая популярным певцом, оборвалась на слове «окован». Работала магнитола. Она слушала музыку, чтобы хоть чем-то себя занять. И тут… Удар сзади в их «Жигули», стоявшие на шоссе с включенным аварийным сигналом. И знак выставлен сзади, метрах в двух. Машина заглохла. Он пытался ее починить. Она не видела мужа за поднятым капотом машины. Значит, вся сила удара другой машины пришлась на него. В реанимации…

Наталья Андреева «Я стану тобой»

Двое мужчин в белых халатах приникли к монитору. На экране они видели больничную палату, а точнее, полностью изолированный бокс, где находился лишь один, но такой важный для них пациент. Стены старого, еще дореволюционной постройки здания, пережившего свое второе рождение после капитального ремонта, были толстенные, плохо пропускали звук, узкие окна забраны решетками. Уже не один десяток лет здесь находилась психиатрическая больница, а раньше был купеческий особняк. Его первый хозяин, заказавший архитектору этот проект, прослыл человеком чрезвычайно удачливым в делах, он был владельцем огромного состояния, но со странностями. А под конец жизни и вовсе выжил из ума, отгрохав себе по сути крепость вдали от города, от людей, с окнами, похожими на бойницы, словно в ожидании длительной осады. Сумасшедший миллионщик бродил по огромному дому, повсюду зажигая свет, и искал подосланных сыновьями убийц. Наследники же избегали здесь появляться, особняк отца внушал им ужас и представлялся мрачной тюрьмой, где была добровольно заперта его страдающая душа. Предначертание свершилось: теперь эти стены стали тюрьмой для десятков людей, страдающих психическими расстройствами.
Этого пациента держали отдельно от других, и за ним велось круглосуточное наблюдение. Один из врачей, замерших у монитора, был только что назначен главным врачом больницы, другой – заведующим отделением.
Мужчина, на которого они смотрели не отрываясь, словно что-то почувствовал. Он был высокий, темноволосый и статный, но с таким усталым, измученным лицом, что невольно вызывал жалость. Пациент вдруг лег на кровать, подтянул колени к груди, скрючился, закрыл глаза и замер. Прошло минут пять, наблюдатели терпеливо ждали. Мужчина не двигался и не открывал глаз. Время тянулось медленно. Еще несколько минут гнетущей тишины, и все то же. Лежащий на кровати не подавал признаков жизни. Тот, что постарше, новоиспеченный главврач, разочарованно вздохнул и повернулся к своему молодому коллеге:
– Что скажешь, Миша?
– Состояние стабильное. Не буянит, не требует адвоката. Послушно принимает все назначенные лекарства. Хотя с этим надо завязывать, иначе мы его потеряем.
– А есть шанс?
– Шанс всегда есть.
– Так работать надо!
– А мы и работаем, – пожал плечами Миша. – Делаем все, что можем, но случай весьма сложный. Он не простой пациент, сами знаете. Прекрасно знаком с нашими методами работы, все наши ходы просчитывает, смотрит мне в глаза и будто насквозь видит. Иногда мне даже кажется, что он только прикидывается сумасшедшим.

Наталья Андреева «Я садовником родился»

Алексей Леонидов проснулся в это утро со светлым чувством в душе: выходной. Он сладко потянулся, глянул в окно, отметил грозные ряды туч, выстраивающихся для парадного марша под аккомпанемент свистящего ледяного ветра, и натянул до самого носа одеяло. Удовлетворенно вздохнул и прислушался. Раздался плач маленькой дочки. Потом девятилетний Сережа плюхнулся рядом на диван и стал расставлять на шахматной доске крохотные фигурки с магнитами:
— Сыграем?
И, усевшись поудобнее, сделал первый ход.
Леонидов рассеянно передвинул в ответ черную пешку. Жена Александра мелькнула в комнате, перебросила леонидовские джинсы с пола на кресло, швырнула в мужа грязным носком, мол, трудно, что ли в ванную отнести, взяла чистые детские колготки с гладильной доски и, походя, обронила:
— Один в тренировочных штанах на чистое белье лезет, другой вообще не знает, где у него лежат эти самые штаны.
— Где? – лениво спросил Леонидов и зевнул: выходной.
— Я вам всем не нянька. У меня маленький ребенок голодный, — и Александра исчезла, а плач девочки вскоре затих. «Где ты, любовь?» – подумал Леонидов и подмигнул Сережке.
Потом он нехотя поднялся, нашел все-таки спортивные штаны под ворохом женских и детских тряпок и побрел на кухню за утренней чашкой кофе. Маленькая Ксюша приоткрыла рот при виде папы, который был в ее жизни явлением редким: уходил, когда она еще спала, приходил, когда уже спала. Александра воспользовалась моментом и сунула девочке в рот полную ложку каши. Ксюша задумчиво сглотнула.
— У-тю-тю, — сказал ей Леонидов, пальцами левой руки сделав козу. И девочка совершенно неожиданно заревела.
«Выходной», — грустно подумал Леонидов.
— Ребенок совсем не знает папу, — констатировала Александра, успокаивая плачущую дочку.
— Я работаю, — заметил Леонидов.
— Но сегодня у тебя выходной, — внимательно посмотрела на него жена.
— И что? – сразу насторожился он.
— Пойди, погуляй с ребенком.
— С одним? – уточнил Алексей.
— Леша, будь человеком! У тебя работа, но и я тоже устаю. За Ксюшкой нужен глаз да глаз, она всякую чепуху в рот тащит и забирается на все, на что только можно забраться. Вчера, (представляешь!), выдвинула лесенкой ящики платяного шкафа и по ним добралась до самого верха!
— Скалолазка ты моя, — умилился Леонидов, с гордостью посмотрев на дочку. – Умница.
— Вот и пойди, покатай эту умницу в коляске вокруг дома. А я пока сделаю в доме уборку, и, может быть, успею сходить в магазин. Одна.
Выволакивая через полчаса из подъезда прогулочную коляску, Леонидов уже с тоской подумал: «Выходной». Погода на улице к прогулкам не слишком располагала. В самом начале февраля, когда вовсю положено трещать зимним морозам, вдруг все растаяло, и с крыш посыпалась такая звонкая капель, какая бывает только в марте. Но это был не март, еще февраль, и ветер дул такой холодный и сильный, что Леонидов застегнул куртку до самого верха и пожалел, что надел под нее только один тонкий свитер. Коляску с девочкой он развернул против ветра и поволок ее за собой, продвигаясь вперед медленными шагами.

Наталья Андреева «Новое платье королевы = Эскорт»

Народу на перроне было мало, высокая шатенка в старом полушубке постоянно оглядывалась и не выпускала из рук чемодан. Поезд опаздывал, как, впрочем, и всегда. Девушка косилась на группку крикливых женщин с огромными клетчатыми сумками в руках, прикидывая, кто же из них окажется ее соседкой по купе. Сумки были пусты, женщины ехали в Москву, на Черкизовский рынок, за товаром. Всех их в городке хорошо знали, на рынок‑то хоть раз в неделю ходит каждый. Для женщин с огромными сумками поездка в Москву была делом привычным. Шатенка же боялась и предстоящей дороги, и шумных попутчиц, и туманного будущего, в котором не было ей обещано ни жилья, ни денег, ни работы. Но еще больше боялась, что скоро настанет весна, вместе с ней придет ожидание праздника и опять обманет. А потом наступит долгожданное лето и пролетит в одно мгновение. И снова осень, дождь, слякоть, тоска, и наконец опять — долгая, холодная зима. И — ничего. Год прошел, как сон пустой.
Девушка невольно содрогнулась. Что хуже? Неизвестность или расписанная на много лет вперед унылая, скучная жизнь? Гудок тепловоза. Наконец‑то поезд! Ее никто не хватился. Все на работе, она оставила на столе записку. Чтоб не искали. Деньги в доме были, хватило на билет до Москвы. Она рассчитывала, что хватит и на первое время. На скромное жилье и простую еду, пока не найдет работу. Но как же страшно, боже ты мой! Как же страшно… Ехать в никуда.
Войдя в тамбур, она еще раз оглянулась: а может, вернуться? Никто ничего не узнает. Сдать билет, порвать записку. Поддавшись порыву, девушка шагнула было назад — но уже напирали женщины с сумками, проталкивая ее в вагон. Поезд не задержался на маленькой станции. Минута — и перрон поплыл назад; выйти шатенка не успела. Она испуганно огляделась. Вагон чистенький, хотя и старый. Безликие двери купе. Какое же из них ее?
— Девушка, одеяло брать будете?
— А что, у вас холодно? — испуганно спросила она. Вдруг захотелось домой. Пусть однообразно, скучно. Зато тепло.
— Я вообще‑то топлю, — буркнула проводница и посмотрела на девушку с неприязнью. На студентку не похожа, студенты еще не возвращаются с каникул обратно в Москву. Чего этой‑то там делать? Болтаться по вокзалам в поисках хоть какого‑нибудь заработка? Хотя одета прилично, лицо не накрашено. Проводница сжалилась:
— Ну, чего стоишь? В купе заходи. Билет‑то есть у тебя?
— Да, конечно. — Девушка поспешно полезла в сумочку искать билет.
Проводница внимательно осмотрела проездной документ и кивнула: проходи. Буркнула: второе купе. Девушка нерешительно дернула за ручку. То ли заело, то ли заперто.
— Не заперто, войдите! Дергайте сильней, — раздалось из‑за двери.
Шатенка сильнее потянула за ручку и, справившись наконец с дверью, вошла в купе. Где увидела два таких же испуганных глаза и светлую челку над ними.

Наталья Андреева «Шутка»

Быстрее, быстрее! Шевелитесь, мальчики! — покрикивала на ребят с тяжелыми деревянными щитами в руках девочка, блестя сердитыми серыми глазами.
Ее одноклассницы в белых фартучках скромно стояли поодаль, кружком, и тихонько хихикали. Высокий мальчик, веснушчатый, длиннорукий, пытался пристроить свой плакат на самый верх, где торчали три больших ржавых гвоздя.
— Да не туда, тупой! Этот третьим, ты что, совсем ничего не соображаешь?
— Да я…
— Сейчас звонок будет, — оборвала его сероглазая. — Повесили быстренько, и все разошлись за свои парты.
Мальчишки засуетились и наконец пристроили щиты на положенные места. Вернее, совсем на неположенные. Раньше плакаты в кабинете истории висели в надлежащем порядке: от первобытнообщинного строя, минуя рабовладельческий и капиталистический, через социализм, вперед, к коммунизму. По восходящей, как и полагается. Путь человечества по ступенькам общественных формаций наверх, к светлому будущему. Но Людочка Сальникова просто обожала розыгрыши. Она решила сделать учительнице сюрприз. Теперь коммунизм оказался где-то внизу, у пола, а на высшей ступени развития общества, почти под потолком, вокруг костра сидели люди в звериных шкурах. Они прекрасно себя чувствовали, обгладывая огромные кости, и снисходительно посматривали на соседнюю картинку, где негры в цепях вращали огромный деревянный ворот.
Людочка довольно оглядела плакат «Социализм», находящийся как раз на уровне ее очаровательного вздернутого носика. «Кто не работает, тот не ест!» Как же! Людочкина мама давно уже нигде не работала, но очень хорошо и много кушала и процесс этот любила, поэтому каждый день со вкусом составляла для домработницы особое меню. Отдельные диетические блюда для страдающего язвой желудка папы Михаила Федоровича, деликатесы для себя самой, мамы Серафимы Евгеньевны, и особый стол для единственной дочки Людочки, с продуктами, богатыми витаминами и кальцием. Ребенку надо расти.
Ребенок меж тем таскал тайком копченую колбасу из холодильника и подстраивал учителям разные пакости. Авторитет Людочки в классе был высок. И учителя, и одноклассники твердо знали одно: Людочке Сальниковой все сойдет с рук. Папа не допустит скандала. Вызовет к себе в кабинет директора школы и разъяснит ему, что ребенку надо расти. А значит, проказничать. Познавать окружающий мир, пробуя его на прочность.
Шутка с плакатами показалась Людочке очень удачной. Весь урок она ерзала на стуле и ждала, когда же учительница заметит непорядок на стене. Класс гудел, пересмеиваясь и обмениваясь записочками. Но историчка, видимо, была поглощена другими заботами. Богатого папы у нее не было, а работяга-муж в очередной раз запил. И она весь урок напряженно думала о том, где бы перехватить денег до зарплаты. Разочарованная Людочка после звонка покинула кабинет истории, поджав губки. Подружки то и дело толкали ее в спину:
— Может, сказать, а? Людочка? Может, сказать?

Наталья Андреева «Черное белое»

Закончила работу и воткнула в землю лопату. Вот и все. Дело сделано. Сняла с рук грязные нитяные перчатки, потом с удовлетворением оглядела пышный цветник. В конце лета самое время заниматься пересадкой растений. Флоксы разрослись, вымахали чуть ли не в рост человека! Что за сорт, интересно? Цветки крупные, белые и бордовые завяли и почти осыпались. А вот розы по-прежнему хороши. Надо будет завтра утром полить их. И пересаженные цветы тоже.
Через какую-нибудь пару-тройку дней сорняки появятся снова, и все будет по-прежнему. Словно и не брала в руки лопату. Мама, мама, как же ты любила возиться в цветнике! Ради этого и переехала за город, продав квартиру в центре и купив этот особняк. Так по крайней мере сказала по телефону. А потом написала: «Девочка моя, это только ради моих роз!» Да разве только в розах дело?! А было это… Да, пару лет назад. Кто теперь будет заниматься цветами? И что будет с домом? Сколько трудов положено, чтобы создать все это великолепие, и для чего, для кого? Мама, мама, если бы ты только знала, чем все закончится!
Да о чем это она? Не время сейчас. И в таком состоянии. Первым делом надо решить главную свою проблему. Где в этой дыре достают наркотики? В доме должны быть деньги. Непременно должны быть деньги. Когда ехала сюда, заметила аптеку на другой стороне улицы. Надо только перейти через дорогу. Кто сказал, что в аптеке ей продадут наркотики? Но шприцы-то у них должны быть! Где шприцы, там и… Господи, как плохо! Как плохо! Все мысли только об этом. Бегут по кругу, словно в голове вращается детская карусель. Лошадки, слоники — расплывающиеся серые пятна. Она никак не может остановить это бессмысленное вращение и тошноту. У нее всегда был запас, но везти через границу наркотики — безумие! Не хватало еще загреметь в тюрьму! Сейчас нужна одна-единственная доза. Но пришлось все оставить там. Прямо из аэропорта — сюда. Плохо. Уже тогда было плохо. Несколько часов полета как-то пережила, хотя думала только об этом. Но как вывернуться здесь, в России? Старые связи давно оборваны. Да и денег нет. Где же в этом доме деньги? В каком месте? Сейчас отдала бы любую сумму за один-единственный пакетик героина. Любую. Хоть все мамино наследство, все эти миллионы. И не рублей. Отчим только тем и занимался, что делал деньги. Деньги, на которые сейчас можно было бы купить героин. Да его миллионов хватит на всю оставшуюся жизнь!
«Не надо меня пугать!» А некому было пугать. Когда подсела на наркотики, родителей поблизости не оказалось. Сами виноваты. Во всем виноваты те, кто бросил ее на произвол судьбы.
Страшно. Еще немного, и начнется самая настоящая ломка. Надо срочно найти деньги. Появятся деньги — появятся и друзья. Которые тут же начнут решать ее проблемы. Так уже было. И не раз.